Рейлинг :: ибн Бухой

Пелэм Грэнвилл Вудхаус — Положитесь на Псмита

828 days 10 hours ago (02.11.2009 06:19)

Слушаю аудиокнигу Пелэма Вудхауса в переводе Ирины Гуровой в изложении Вячеслава Герасимова. Это надо же, действия стольких талантливых людей слились воедино. В наше безвременье, когда общество дестимулирует творцов творить, это золото приобретает особую ценность.

Всеми фибрами ощущая солнечный свет, струящийся на его сады, он жаждал сигануть туда и пошебаршиться среди своих любимых цветов. Но ни один человек, как бы ловко он ни сиганул, не сможет плодотворно шебаршиться, если мир вокруг сливается в единое неясное пятно.

Спасибо вам, Ирина Гавриловна, Вячеслав Павлович, сэр Слива.

Отдельное спасибо Ирине Гуровой за перевод «Заповедник гоблинов» Саймака. И, особенно, за это место:

Мистер О’Тул в бешенстве запрыгал на месте.
— А жучки?! — неистовствовал он. — А что будет с жучками? Вы не
допустите их в эль, я знаю, пока он будет бродить. Уж эти мне гнусные
правила санитарии и гигиены! А чтобы октябрьский эль удался на славу, в него
должны падать жучки и всякая другая пакость, не то душистости в нем той не
будет!
— Мы набросаем в него жучков, — пообещал Оп. — Наберем целое ведро и
высыпем в чан.
О’Тул захлебывался от ярости. Его лицо побагровело,
— Невежество! — визжал он. — Жуков ведрами в него не сыплют. Жуки сами
падают в него с дивной избирательностью…

Прочитал подростком, и именно эта «дивная избирательность» навсегда научила мыслить и изъясняться на Высоком слоге, не обеднять и без того бедный лексикон в угоду общепонятности, скучной стандартности речи.

И за «Сердца в Атлантиде» спасибо. Когда прочитал (сразу по изданию на русском, ещё в мягкой обложке, и, как оказывается, вскоре после написания) — выбросил, мешанина — подумал — винегрет из обрезков Стивена Кинга… А как-то в душу запало. Неявная книга, теневая. Может быть, лучшее, что было у Кинга. Сырая, как сыр Ким у Киплинга, но отчего-то проникающая вглубь. Оказывается, это тоже Ирина Гурова переводила.

Гурова Ирина Гавриловна — переводчик с английского, редактор. Среди переводов романы «Звук и ярость» У.Фолкнера, «Двойной язык» У.Голдинга, «Гертруда и Клавдий» Д.Апдайка, «Взгляни на дом свой, ангел» Т.Вулфа (совместно с Т. Ивановой), «Ключ от башни» Г.Адэра, «Джен Эйр» Ш.Бронте, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Э.Бронте, «Чувство и чувствительность» и «Гордость и гордыня» Дж.Остен, рассказы Д.Стейнбека, П. Г. Вудхауса, С.Моэма, Э. А. По и др. Лауреат премии «Странник» (2001 г.) за перевод романа С.Кинга «Сердца в Атлантиде».
«Мне до сих пор интересно переводить»
Русский Журнал: Вы пятьдесят лет занимаетесь переводом. По вашим наблюдениям, существует понятие «теория перевода»?

Ирина Гурова: У всех разные принципы. Вот, например, я редактировала перевод «Тэсс из рода д’Эрбервилей» Томаса Харди, сделанный женой Ланна Кривцовой. Харди сравнивая батраков и батрачек с греческими богами, пишет spirits, по-русски это «в воздухе носились духи», а у Кривцовой — «в воздухе пахло спиртным»…
Или еще переводческие казусы. Помните, в «Острове сокровищ» Стивенсона в трактире появляется старый моряк Билли Бонс. Он чего-то боится и «кричит», как сказано в переводе, песню. Когда человек ждет смерти, он будет весь день орать песни?.. А в «Знаке четырех» Шерлок Холмс говорит, что написал исследование, представляющее большой практический интерес, на тему влияния профессии на форму руки, и приложил к нему литографии рук кровельщика, моряка, пробочника, композитора, ткача, шлифовальщика алмазов. Что бросается в глаза в этой фразе? Руку композитора вы отличите от руки пианиста? На эту ошибку указывал еще Чуковский в «Искусстве перевода», изданном «Academia».
РЖ: В «Высоком искусстве»?
И.Г.: Это он потом так ее назвал. Я надеялась, новый переводчик не повторит эту ошибку. Вероятно, старый перевод он не сверял с оригиналом.
Продолжая тему переводческих казусов… Готовилось первое собрание сочинений Драйзера, собрались переводчики и отменили деление штатов на графства: «Мол, в Америке графов никогда не было». На это я ответила: «Весь губком ушел на фронт», — к 1924-му году губернаторов у нас давно не было. В результате в переводах появился «шериф», а в Америке шайры не водились. В одном из романов Драйзера в переводе Татьяны Алексеевны Озерской, для которой, кстати, текст был важнее собственного самолюбия, о политикане говорится: «Он был первым человеком в округе» — имеется в виду избирательный округ, а спустя пять страниц «Он использовал свое положение, чтобы подлизаться к первым людям округа» — то есть графства. В Луизиане, например, вместо графств были приходы, а начиная с округа Колумбия еще и судебные округа… В одном переводе мне встретилась такая фраза: «В графстве Нью-Йорк один судебный округ, а в городе Нью-Йорк девять судебных округов». Часто границы графств и округов не совпадают, в графстве может быть два округа, и наоборот. Кстати, в Англию count’ов завез Вильгельм Завоеватель, до этого были earl’ы. Все английские графы обязательно иностранцы, возьмите произведения Уилки Коллинза или героя Дюма, графа Монте-Кристо.
Помните, Том Сойер и Гек Финн видят на кладбище, как индеец Джо убивает доктора? И пишут клятву: Гек Финн и Том Сойер клянутся, что будут держать язык за зубами — и вдруг — «или напишут». Почему вдруг прошедшая форма в будущем? Гек неграмотен, у Тома — единственная медаль за орфографию. Почему глагол rot? А ведь есть клятва «а не то землю есть буду», то есть «сгнию». На бумаге еще осталось местечко, и Том приписал «или сгнием».
Это я к тому, что многие переводчики невнимательны или считают, что они лучше авторов. А, по-моему, у читателя должно сложиться такое же впечатление от русского текста, как у англоязычного от оригинала. Для этого мне нужно, насколько возможно, правильно воспринять английский текст, а потом, как люблю выражаться во внутренних рецензиях, «средствами русского языка передать особенности стиля автора».
РЖ: Чужие переводы вы читаете с точки зрения читателя или все-таки переводчика?
И.Г.: Чужих переводов я не читаю. Например, в переводе Абкиной, моего первого редактора, Дориан Грей говорит: «Ох, Генри». Мог он сказать «ох»? — Нет. Правда, тогда была мода на русификацию, боролись с иностранщиной.
Я редактировала один исторический роман Диккенса. Действие происходит в восемнадцатом веке, аристократ думает про себя: «Вот съездят тебя железной рукой по кумполу». «Кумпол» так и остался в тексте — это было любимое выражение брата переводчицы, в таком случае в примечании так и надо писать… А один мой коллега говорил: «Если надо, у Диккенса будет гореть электрический свет». В одном романе он все «если» заменил на «ежели» — так ему больше нравилось. Как-то мой муж, редактируя перевод одной женщины, указал на неточности в ее тексте, на что услышал: «Вы что, хотите, чтобы у меня было как у автора?!» И среди современных переводчиков многие так думают.
РЖ: Значит, вам не близки принципы школы И. А. Кашкина?
И.Г.: Они перегнули палку. Нора Яковлевна Галь в первом издании «Слова живого и слова мертвого» написала: моряк сказал: Мне пора идти, но ведь это скучно, лучше: мне пора отдавать концы. Во втором издании добавила: выражение неудачное. «Отдавать концы» — значит «умереть», лучше «отчаливать». Или, по ее мнению, сияние не может быть слабым. Откройте Пушкина: «Сиянье слабое наводит…» или А. Н. Островского: «в слабом сиянии фонарей»…
Герой Эдгара По говорил, что в минуты депрессии берет Помпония Мелла и читает то место, где говорится о египанах. Сначала в переводе Н. Я. Галь было: «о египетских богах с козьими ногами». Мой покойный муж, большой эрудит, открыл в античной хрестоматии пять строк, оставшиеся от Помпония Мелла: «…а дальше живут египаны» и примечание «Никто не знает, что он под этим подразумевал».
Вообще в темных местах надо давать подстрочник, в девяти из десяти случаев вы переведете правильно. Как в случае с покойником и ящиком в «Острове сокровищ» Стивенсона: «dead man’s chest». В «Известиях» предположили, что это старинная песня, а «сhest» — грудь мертвеца, на которой сидят и его жрут. Но для Джима «chest» ассоциируется с сундочком, в котором хранится карта острова сокровищ, поэтому тут переводчику нечего быть умным, а в примечаниях или предисловии, пожалуйста, напиши свои догадки.
РЖ: А есть собственные ошибки, которые вы помните до сих пор?
И.Г.: Полвека назад я переводила несколько очерков Диккенса в первом томе собрания его сочинений, выпускавшемся «Гослитом». На мое великое счастье редактором этого тома была Мария Федоровна Лорие, редактор просто изумительный. Я споткнулась на фразе Old Lady of Threadneedle Street, решив, что улицы с таким названием быть не может, а так как Диккенс был мастером сочинять всякие значимые имена и названия, то бодро перевела «старая дама с Портновской улицы», абсолютно не понимая, что это собственно значит. Правда, соответствующих справочников тогда в широком доступе практически не было, но, главное, я вообще не умела с ними работать. И вот Мария Федоровна мягко мне объяснила, что Бреднидл-стрит — это улица в лондонском Сити, на которой находится Английский банк, он же «старая дама». И я твердо зарубила себе на носу: не знаешь — не истолковывай и не сочиняй.
Вторая ошибка ошибкой, строго говоря, не была: floorboards я, понятно, перевела «доски пола» — и опять-таки услышала мягкое: «Зачем употреблять два слова, когда есть для этого понятия одно — половицы». И это легло в основу моего глубокого убеждения, что в художественном переводе следует исходить не из словарного значения слов, а четко представить себе, какой предмет (идея, понятие, свойство и т.д.) стоит за английским словом и назвать его по-русски. Учитывая время и место, когда происходит действие. И тогда к слову glass кроме «стакана» можно найти синонимы «бокал», «рюмку», «стопку», «фужер» и т.п. И персонажи не будут пить виски стаканами, при чем не пьянея.
Переводчик должен помнить: кто, когда и где. По-австралийски выражение может значить одно, на англо-индийском — другое, по-канадски — третье. Как-то я написала «развязная» о вульгарной девице, а потом посмотрела в «Словарь языка Пушкина»: «Развязный: воспитанный, умеющий себя держать в свете» и вспомнила пьесу Островского «Не все коту масленица», где приказчик идет к дядюшке за прибавкой: «Выпил, себе развязку сделал». Развязный молодой человек знал, куда руки девать, когда подать даме пальто… Так что пришлось придумывать другое слово, а вообще для этой девицы я сильно обкрадывала монолог Липочки: «кавалеры» и все прочее.
РЖ: Получается, вы долго работаете над текстом?
И.Г.: Именно над этим долго. Обычно я проверяю слова, значение которых может измениться. Мой рекорд: роман Льюиса «Монах». Льюис — один из трех китов готического романа («Удольфские тайны» Радклиф, «Мельмот-скиталец» Мэтьюрина, «Монах» Льюиса). Он гордился тем, что написал его за семь недель, там столько стихов… а у меня на перевод ушло девять недель.
Мне до сих пор интересно переводить, а если меня ловят на ошибках — что случается редко, найти-то можно, но я их обычно замазываю, — всегда говорю «спасибо». Например, мне недавно встретилась фраза: приятели ходили на кухню «to see her cook» — «смотреть, как она стряпает». А у меня заело, и я написала «смотреть ее кухарку». Редактор робко указала на это место, я ее поблагодарила. Своих ошибок я, конечно, стыжусь, но признаю их.
Семья
РЖ: Родители поощряли ваш интерес к языкам?
И.Г.: Я немного учила английский частным образом, в школе у меня был немецкий.
РЖ: Чем занимались ваши родители?
И.Г.: Отец, Гавриил Осипович Гордон, закончил московский университет, блестяще знал древнегреческий, латынь, французский и немецкий. Студентом был репетитором у Щукина. В то время мы жили на Арбате во флигеле щукинского дома: три комнаты и совмещенный санузел, куда меня носили на руках. Помню, в глаза попадает мыло — противно. Читать я начала года в 3,5.
Как-то отец попросил у Щукина взаймы тридцать рублей, тот дал, а когда папа отдал, Сергей Иванович повис у него на шее: «Спасибо. Я миллионер — попроси, я дам. Так нет, берут взаймы и не отдают». Когда Щукин уехал за границу, в особняке, жила его дочь графиня Келлер, хранительница музея. А когда папу сослали на Соловки…
РЖ: За что?
И.Г.: Официально — за шпионаж. Думаю, понадобилась наша дача на Николиной горе. К тому же в Марбурге он был знаком с Паулем Шеффером. В 1928 году левый журналист Пауль Шеффер приехал в СССР, просил разрешения повидать папу, а вернувшись, написал про СССР ядовитую книгу. Я его хорошо помню: он подарил мне шоколадную бомбу. Брат говорил, что основным поставщиком информации для книги был Радек. А после войны вышла книга о шпионаже, в которой была фраза: «Пауль Шеффер, известный международный шпион…»
Так вот, в 1929-м, когда мне было четыре года, папу сослали на Соловки, там он сидел в одной камере с Лихачевым. Кстати, когда мы переезжали с Арбата в Марьину Рощу, я провела месяц на даче у Молотова. Сестра моего отца преподавала на рабфаке и учила его жену. А во время второго ареста отец прислал для моей сестры, которая умерла в 1940-м, свою тетрадь «Введение в философию», ее я потом перепечатала (почерк у него был ужасный). У него лет в двенадцать был период большой религиозности, позже проснулся интерес к философии. Он переводил Мопассана, редактировал другие переводы. Организовал Учпедгиз, курсы заочного обучения учителей, работал в издательстве «Academia». У папы была колоссальная память, он знал наизусть все литургии.
РЖ: Он был православный?
И.Г.: Да. Во время второго ареста, в Угличе, писал воспоминания и пересылал нам. Мои племянники их потеряли, остались только выборки, сделанные моим покойным братом.
А мама из Моршанска, ее девичья фамилия Воскресенская, девичья фамилия бабушки Ингерсон. Мой прадед — датчанин приехал в 1836 году в Россию, у него было восемь детей, а после смерти жены он перешел в православие и женился на местной купчихе Томилиной. У них родились шестеро дочерей, моя бабушка вторая. Она вышла за чиновника, отец которого был протопопом моршанского собора. С маминой стороны: кровь духовенства и купечества, наиболее чистая, плюс еще датская.
РЖ: Мама работала, после того как отца посадили?
И.Г.: Да, кастеляншей в доме для дефективных детей. Потом выяснилось, что советские дети дефективными быть не могут, и это слово из названия исчезло. А потом сторожем-пожарником.
С нами тогда жила мамина сестра, Ольга Александровна Голубева, — известная провинциальная актриса. Два года играла у Корша, два года у Комиссаржевской, я отдала ее воспоминания в музей Бахрушина. В 1918-м у нее начался сильный атеросклероз, со временем она переехала в ленинградский Дом ветеранов сцены. Там была великолепная библиотека, как-то туда пришел проверять книги молодой человек: «Пусть старики читают, что хотят». Я там прочитала «Дьяволиаду», «Вестник Европы»… Кстати, в «Вестнике Европы» я впервые прочитала Эдгара По, «Лигею», и думала, что все, описанное там, произошло на самом деле.
МГУ, Джек Лондон, «АСТ»
РЖ: Где вы учились?
И.Г.: На романо-германском отделении МГУ. Если бы не Вторая мировая война, я бы туда не поступила. Меня на неделю даже положили в больницу из-за дистрофии и давали лишние кусочки сахара. Я окончила школу экстерном (она была рядом с телеграфом, где висел плакат «Родина-мать зовет»): у меня была такая веселая болезнь, когда можно было «сделать» себе любую температуру, я «делала» обычно 39. На трудфронте в Поварово я сторожила бревна и вещи работниц, а в это время мама подала мои документы на русское отделение. В 1942-м на основе ИФЛИ в МГУ организовали филологический факультет, я — из первого его выпуска. Я туда не хотела и пришла узнать, какие есть еще факультеты, узнала об искусствоведческом… Но была застенчива и боялась подойти с вопросом к секретарю, так что перевелась на романо-германское отделение уже потом. Тогда на поездку в трамвае были градации: туда-то — 10 копеек, куда-то — 15. Если у меня не было монеты для сдачи, я шла пешком, лишь бы не спрашивать. Это все потому, что меня, шестилетнюю, мама таскала по прокуратурам.
РЖ: А что вы делали после МГУ?
И.Г.: После университета десять лет была в школе учительницей английского. А в перевод попала так: моя близкая приятельница по университету работала в Долгопрудном на физтехе, а мать ее коллеги была секретарем художественной редакции «Гослита». «Художественной литературы» еще не было, моя приятельница рассказала ей обо мне, так я получила пробу.
РЖ: Помните свой первый перевод?
И.Г.: Рассказ Лондона «Под палубным тентом», пол-листа, его потом много переиздавали. За лист при переиздании платили 15 рублей, за тираж прибавляли, так что 45 рублей присылали то из Астрахани, то из Архангельска.
РЖ: А сейчас где-то работаете?
И.Г.: В основном в издательстве «АСТ». Талантливые девочки редакторы, бывшие физики, спрашивают: «Разве это вы переводили?..» Я перевела много фантастики.
РЖ: Вам нравилась фантастика?
И.Г.: Мне все нравилось. Вот говорят «Ах, люблю то-то…» Я, например, люблю Агату Кристи, но легче зубы драть, чем ее переводить. Не выношу Мелвилла, Фолкнера, а переводила их с наслаждением.
РЖ: Почему?
И.Г.: Я вижу, что и как хочет автор, мне это интересно. Редактируя для «Детгиза» гениальный перевод «Приключений Гекльберри Финна» Дарузес, я сделала только четыре поправки, причем три из них были опечатками.
РЖ: А что за поправка, не помните?
И.Г.: Вместо «уж» — «уже»… Я прочитала эту книгу, как и «Приключения Тома Сойера» в переводе Чуковского, в восемь лет, и с тех пор мне было непонятно одно место. Гек на острове разводит костер, ночью его заливает дождь: на том месте, где ствол прижимался к земле, остались угли. Я выросла, можно сказать, на дровах и знала, что дерево, прижатое к земле, не горит. А у Твена сказано: угли тлели там, где нижняя часть бревна не соприкасалась с землей. Редактируя для того же «Детгиза» «Рольфа в лесах» Сетона-Томпсона, я тоже столкнулась с неточностями перевода. Я обожала Сетона-Томпсона, рыдала над его рассказами, но в переводе Николая Чуковского отсутствовала ровно половина.
Фолкнер 30-летней выдержки
РЖ: Насколько важно быть первым переводчиком? Я имею в виду роман Фолкнера «The Sound and the Fury», который к тому моменту, когда вы приступили к работе над ним, уже существовал в классическом на сегодняшний день переводе Осии Сороки?
И.Г.: В предисловии к переводу я написала об этом. Свой я сверила с переводом Сороки — и единственное чему позавидовала: слову «кепи», в моем «фуражка», а все довольно редкие совпадения убрала. Почему? На Т. А. Озерскую как-то подали за плагиат, и мы с мужем, чтобы ей помочь, сравнили переводы Чуковского и Дарузес «Приключений Тома Сойера». Переводы разные, а совпадение лексики больше пятидесяти процентов. Перевод Н. Л. Дарузес блистательный. Она одну из моих поправок приняла, и я этим горжусь. Тогда Лорие сказала мне: «Как можно редактировать Наталью Леонидовну?!..» Она была рядом с кашкинцами, но при этом сама по себе.
А вот интересный случай: Мариэтта Шагинян в предисловии к «Лунному камню» честно написала: когда я жила в Свердловске, нужны были деньги, я слегка поправила перевод, теперь это мой перевод. Проводя сверку перевода с оригиналом, я попыталась Великих Монголов переделать на Великих Моголов, но Шагинян накричала на кого-то, мой перевод забрали, — не хотели с ней связываться. Например, в предложении «Английский офицер в туземных летописях нашел…» она исправила «туземные» на «отечественные» (то есть индийские), а в фразу «Ему во сне явился бог Вишну» добавила «якобы»: «Ему якобы во сне явился…»
Возвращаясь к вашему вопросу: перевод Сороки в «Иностранной литературе» зарубили, на него было четыре отрицательные рецензии, а роман стоял в плане.
РЖ: Внутренние рецензии?
И.Г.: Да. Поэтому мне спешно дали его перевести, а я не знала, что такое Фолкнер. Перевела, а потом в «Иностранной литературе» прошел перевод Сороки, и вскоре его объявили гениальным. Это дело вкуса, но от Фолкнера там мало что осталось…
«Звук и ярость» долго лежал в «Художественной литературе», на него просили написать рецензию Риту Райт, она отказалась (после чего я ее зауважала), сказав, что меня не любит (не знаю, меня или мои переводы, хотя я с ней не была знакома), потом обратились к Норе Галь. Я видела рецензию, мне запомнилась замечательная фраза: «Я, конечно, не читала всех переводов И.Гуровой и не могу сказать, что все авторы ею загублены…» Критиковала она, например, детское слово «хрыча»: конечно, Сорокины «бяки» — не очень хорошо, но что за «хрыча»?! Или «буленьку» (у Сороки «бабушка»), а в тексте вначале вообще непонятно, о чем речь.
РЖ: Сложно было переводить Фолкнера?
И.Г.: Я была от него пьяная, но врала много, а когда сверяла с переводом Сороки, оказалось, у него больше ошибок.
В беседах Фолкнера со студентами его в основном спрашивали про притчу. «Почему в части, посвященной Квентину, нет знаков препинания, почему ни разу не называются часы?» В первой строчке единственный раз указка: семь часов (в переводе Сороки: дальше пробило восемь, девять, скоро должно было пробить двенадцать). На что Фолкнер ответил: «Он уже мертвый. Для него времени не существует». Это было трудно переводить.
Помните, Квентин покупает утюги? Сначала я не сообразила, зачем (чтобы надеть на шею и утопиться). У Сороки написано про них: «На воздухе они весят больше». Сначала я написала так же, а потом сообразила, что в лавке и на улице они весят одинаково. Тут речь идет о единственном законе физики, который я знаю наизусть: «На погруженное в жидкость тело действует выталкивающая сила, равная весу жидкости, вытесненной из-за погруженного в нее тела». Я написала «В воздухе они весят больше».
РЖ: Вы говорите, не знали, зачем герою утюги. До этого вы не читали роман целиком?
И.Г.: Сначала я только просматриваю роман, иначе мне становится скучно, а потом все тщательно редактирую. Кроме того, зная текст заранее, начинаешь подгонять. Мария Федоровна Лорие, перед которой я преклоняюсь, как-то сказала, что я быстро работаю. Поэтому рассказик Диккенса я решила перевести медленнее, но к концу перевода начало куда-то отодвинулось, и мне пришлось сделать одну и ту же работу дважды. Свой метод я никому не рекомендую, но судят-то по результату…
РЖ: У вас не было трудности при переводе потока сознания, отсутствие знаков препинания не создавало возможности разного прочтения?
И.Г.: Трудности, конечно, были, но фолкнеровский текст тащит за собой.
РЖ: Почему ваш перевод пролежал тридцать лет и вышел только в 2000 году в «АСТ»?
И.Г.: Вышел перевод Сороки, и для моего дорога была закрыта. Вторые переводы были запрещены.
«В печати мое имя упоминали два раза, и оба ругали»
РЖ: Как вам работалось над совместными переводами?
И.Г.: Все зависит от партнера. Первый раз мы попробовали переводить вместе с Раисой Сергеевной Бобровой. Это была прекрасная книга из жизни чартистов, жаль, ее не переиздают: как увлекательно можно писать на тему рабочего класса!.. Я там пропустила важную фразу, сейчас бы ее восстановила. Мы с Бобровой поделили текст так: первую половину — ей, вторую — мне. Я прочитываю ее части, она — мои. Я отредактировала первую главу ее перевода, а она взяла то, что считала нужным. В ее части больше юмора, в моей — лирики. Что-то обязательно надо сводить, а что-то нет. Потом я старалась брать начало текста. Так, я делала первую половину романа Войнич «Сними обувь твою», а вторую Раиса Ефимовна Облонская.
РЖ: По вашим наблюдениям, между переводчиками довольно натянутые отношения?
И.Г.: Смотря у кого с кем. С детства из-за своего социалидиотизма я часто вызываю к себе резко отрицательное отношение. Я не вру, не виляю хвостиком, когда нужно… Я переводила книгу Сноу, в которой говорилось о том, что у таких «взрослых» родителей, как мои (когда я появилась, им было по тридцать девять), рождаются либо дауны, либо очень способные, но социал-идиоты (там, правда, другое слово).
В печати мое имя упоминали два раза, и оба ругали. Особенно мне нравится критика за перевод Диккенса. Над собранием сочинений Диккенса работали киты и двое молодых: Татьяна Максимовна Литвинова и я. Почему Татьяна Максимовна, понятно: отец — нарком иностранных дел, мать — англичанка. Так вот, на мой перевод в первом томе Диккенса была рецензия в газете, фамилию автора не помню, что-то вроде катехизиса: странно, что молодой Диккенс пишет таким суконным языком… А он писал от имени шестидесятилетнего нотариуса — значит, я все правильно сделала. А второй раз критиковал человек, с которым у меня хорошие отношения, но надо было ругнуть. Правда, сделал он это изящно.
РЖ: По-вашему, существует «возраст для перевода»? Ведь, кроме знания языка, нужен жизненный опыт. Или это зависит от человека: если он талантливый, его переводы хороши в любом возрасте?
И.Г.: Да. Кроме таланта нужен опыт. Первые мои переводы меня не восхищают, я следовала канонам.
РЖ: Какой перевод был самым сложным?
И.Г.: Барбара Картленд. Труднее всего переводить бездарные произведения.
РЖ: Зачем переводили? Из-за денег?
И.Г.: В основном из-за всеядности. К тому же эту литературу широко читают. У Сетон-Томпсона, например, есть рассказ «Куропатка с берегов Дона». Когда я переводила Timelife’скую книжку о птицах, оказалось, это вовсе не куропатка, а воротниковый рябчик… Помню, я жаловалась Инне Максимовне Бернштейн: «Подумайте, птица называется трупиал! У Брэма я нашла красноплечего желтушника, а редактор мне назад трупиала поставила». Этот самый трупиал, кстати, — самая распространенная птица в США, но я лишь однажды встретила его в тексте.
РЖ: Не сличая перевод с подлинником, вы можете понять, хороший он или нет?
И.Г.: Я не сужу перевод, не сличив его с подлинником. Винни-Пух — прелестная вещь, но к Милну не имеет отношения.
РЖ: Ну там же сказано «пересказал с английского Б. В. Заходер».
И.Г.: Это не пересказ, а переделка. Почему Винни-Пух? Заходер объясняет: была медведица Винни, а Милн говорит о стадиях развития ребенка. Мальчик назвал медвежонка Winnie-the-Pooh, ему говорят: «Но Винни — девочка», а он логично отвечает: «Winnie-the-Pooh». Потом ему дарят поросенка, кенгуру с кенгуренком — и так родилась игра слов: Кенга и Ру, «Tigger» превратился в «Тигру» (я бы, возможно, написала «Тиггер»)… Заходер с этим не считался, может, от этого перевод и выиграл. Так «Приключения Буратино» Толстого куда веселее итальянского Пиноккио. В моем детстве был Пиннокио, при переезде в Марьину Рощу книжка потерялась. Помню свое возмущение, когда в «Пионерской правде» стали печатать Буратино. А вообще, нельзя считать переводом то, что потеряло авторскую идею.
РЖ: Есть чужие переводы, в которых хочется оставить, все как есть, даже ошибки? Своего рода переводы-примеры?
И.Г.: В «Блеске и нищете куртизанок» у Эсфири, племянницы Гобсека, волосы до полу, черные как вороново крыло, а потом вдруг белокурые… Но Бальзаку можно, такие нестыковки надо оставлять. Читали «Франсуаз» Мопассана в переводе Толстого? Он изменил смысл, у него другая концовочка. Тем, кому интересен Толстой, важна его трактовка, но тому, кто хочет знать Мопассана, нужен другой перевод.
РЖ: Бывают хорошие переводы плохих произведений?
И.Г.: Если перевод такого произведения очень хороший, значит, это переделка. Однако часто вопиющие ошибки бывали по вине издательства. Например, по-русски роман Нараяна назван «Художник малюет вывески». Между тем герой влюблен в свое дело, выписывает все буковки и неоднократно говорит о себе: «Я не художник, я каллиграф». Я бы назвала роман «Мастер по вывескам».
Кстати, название часто настраивает совсем на другой лад, как получилось с переводом названия фильма «Римские каникулы». Ведь «Roman holidays» — это умирающий на арене гладиатор.
«Для меня перевод — цель, а не средство»
РЖ: Вы перечитываете свои переводы? Может, сейчас перевели бы что-то иначе?
И.Г.: Не дают перечитывать. Вот лежит Стивен Кинг с двумя страшнейшими опечатками (например, имя Свами превратили в «с вами»). При переиздании я их исправила, а в типографии сделали с прежнего набора.
РЖ: Это была ваша идея перевести книгу?
И.Г.: Меня долго уговаривали. А оказалось, книга изумительная, я потом рыдала: «Спасибо, что дали». Мои знакомые, которым по 50 лет, прочитали ее за ночь: «Это о нас». В ней отражено другое произведение Кинга, я об этом только недавно узнала. В том переводе, например, «разрушители», а у меня «ломатели», это слово больше подходит.
Сейчас я перевожу книги, которые словно обо мне и для меня. Скажем, «Перст указующий» блистательного английского историка Йена Пирса. Автор знает, о чем пишет. А вот, допустим, Джек Лондон в «Морском волке» не замечает психологического ляпа. Героев в лодке носило три дня, прежде чем выкинуло на берег: она причесывалась, и я отворачивался, чтобы не трогать ее целомудрие. А что же он делал, спрашивается, когда она справляла большую нужду?! Не так давно переиздали смешную «Шхуну, которая не хотела плавать» Фарли Моуэта: герой с будущей женой плавают вокруг Нью-Фаундленда. На шхуне удобств никаких: вдруг я услышал сильный всплеск. За неимением гальюна Клара села на перила и свалилась за борт… Как-то покойную королеву-мать, которая много занималась общественной деятельностью, спросили: «Что вы посоветуете человеку, вступающему на этот путь?» — «Увидев унитаз, воспользуйтесь им».
РЖ: Вы говорите, что кроме перевода ничего не умеете, но все-таки чем бы занимались, если бы не перевод?..
И.Г.: Была бы плохой учительницей английского. В переводе я нашла себя. А вообще мечтала лежать на берегу реки с книжкой, есть клубнику и периодически купаться.
Переводчик берет знания отовсюду. В романе «Взгляни на дом свой, ангел» у актеров немого кино руки и лица выкрашены в желтый цвет. Я вспомнила, как мой старший брат, работавший на Мосфильме оптиком, рассказывал, что там все ходят в желтых манишках. Оказывается, желтый цвет в черно-белом кино дает белый.
РЖ: Наверняка, за пятьдесят лет вам встречались в тексте темные места. Что вы делали в таких случаях?
И.Г.: Автор пишет о том, что знает, а переводчик, как говорил Александр Иванович Смирницкий, должен знать, куда посмотреть. У меня много справочников. Словарь Фасмера нужен редко, а книги о путешествиях, археологии и т.п. часто.
РЖ: После какой-то книги вы подумали: «Теперь я настоящий переводчик!», ну, или что-то менее пафосное?..
И.Г.: Никогда не думала на эту тему. Мне повезло: за деньги государства меня учили на конкретных вещах изумительные редакторы, люди огромной культуры — Мария Федоровна Лорие, Вера Максимовна Топер… Иногда я взбрыкивала, когда, скажем, Вера Максимовна хотела заменить «брави» на «лихих людей», а дело происходило в Венеции… Четыре листа Диккенса я перевела за две недели, была как пьяная, но сдала в назначенный срок. Мне, начинающему переводчику, Мария Федоровна сделала четыре поправки, из этого я заключила: перевела как надо. А до 18-ти лет иностранных языков я не знала, читала и перечитывала русскую классику, Гоголя помнила наизусть.
РЖ: В советское время было принято разжевывать непонятные места или оставлять, как есть?
И.Г.: Надо понять логику текста. Для Оскара Уайльда важны кружева слов, и он подгоняет под них смысл; для Фолкнера поток сознания. Вероятно, точки и большие буквы в переводе «Шума и ярости» Сороки поставили редакторы.
Для героя Фолкнера не существует «мне» — только «моя рука пришла, моя рука ушла»… В рецензии на мой перевод было написано: «Можно трудного Фолкнера перетолковать так, чтобы поняли инженер и домохозяйка?» Можно, но это будет не Фолкнер. Как и Гулливер, которого я читала в переложении для детей, совсем не то, что в оригинале. Что касается имен дяди и племянницы, Квентин и Квентина, восемь страниц нельзя понять, о ком речь. Я сдалась на пятой, потому что из прошедшего времени («was») никуда не прыгнешь: «был» — «была». А мне говорят, что этого нельзя делать, тогда как Фолкнер ради этого писал!..
В моем переводе «Пионеров» Купера первые поселенцы в графстве Нью-Йорк видят с холма огромную равнину, «некоторую часть ее занимало озеро», но озеро не укладывалось в текст. Потом я поняла, что озеро — это вся равнина, зимнее занесенное снегом озеро, и все встало на место.
Все нормальные дети хотят быть актерами, я — тоже. Перевод — это актерство, если переводить по-настоящему. Вот вам пример: мы жили в маленькой комнате, на диване сидит муж с гостями, сбоку письменный стол с машинкой, я вдруг начинаю биться головой об стол. Он говорит гостям: «Не обращайте внимание». Это меня Мария Федоровна Лорие научила проигрывать, как идет перевод.
РЖ: В этот момент вы про себя прочитывали текст?
И.Г.: Не только. Главное: образ, логика и то, что хочет автор. Редактируя рассказы Диккенса из его журнала, в одном рассказе я написала «пунцовые губки». На что мне сказали: «Пунцовые губки» — это так пошло". А в середине XIX века так писали — и читательницы млели.
РЖ: Бывают непереводимые книги?
И.Г.: Да. Я считаю, серия про Дживса непереводима, там Вудхаус использует свой жаргон, а в серии про Псмита его довольно мало. Или, к примеру, жаргон кокни, когда вся соль именно в нем, поэтому «Пигмалион» Шоу не очень переводим. Игру слов можно придумать, иногда отходя далеко от текста, но при этом сохраняя суть. Когда не было новых книг, тем более детективов, я перевела вслух около 50 романов Кристи. А серию про Псмитов раз пять читала знакомым по-английски: каждый раз долго хохочу, они на меня смотрят и тоже начинают смеяться, я что-то выдавливаю, и все довольны.
Вудхаус широко пользуется цитатами, причем одними и теми же. Например, «как сказал поэт такой-то», поэтому, встречая очередную цитату, вставляю ее из этого поэта в текст. Главное — юмор, чтобы не отвлекаться на примечания внизу страницы. Фраза: «Вы сравнитесь в веках с сэром Рэйли» встречается у него раз десять, английскому читателю понятна эта аллюзия, а нашему нет, поэтому я добавила «который бросил под ноги королеве свой плащ». Англоязычный читатель понимает, что название романа Фолкнера «The Sound and the Fury» отсылает к строке из «Бури» Шекспира. Конечно, точнее было бы перевести «Тот звук и та ярость», но русскому уху это ничего не говорит.
Вообще, при переводе надо учитывать вес английского и русского выражений. Например, «What do you mean?» переводят «Что вы хотите этим сказать?» — а тут все зависит от контекста: «То есть?», «А?», «О чем вы?», «Ну и что?»…
Кстати, интересна жизнь ошибок. Чтобы выстрелить, что вы делаете с курком?
РЖ: Нажимаю.
И.Г.: Если бы все киллеры жали на курки, никого бы не убили. Курок взводят, потом нажимают на спусковой крючок, собачку, и спускают курок. В дореволюционном Майн Риде на курок жмут, а в седьмом классе по военному делу нам дали в руки винтовочку — оказалось, его взводят и спускают. Так писать длинно и неудобно, поэтому в переводе я обычно «спускаю курок», а «нажимаю», если это оговаривается специально.
Хотите историю происхождения слова «бистро»? Во всех кроссвордах пишут, что мы подарили это слово французам. Я усомнилась. Когда русские были в Париже в 1814 году, кто ходил в ресторан? Не знаю насчет казаков — читайте блистательного Тынянова. Когда император увидел, что двое гвардейцев вошли в кабак, то пришел в ужас: пусть граф Орлов ворует, но он один, но если вся армия пойдет в кабак, кто защитит Россию?! Предположим, ходили казаки в ресторацию. Как русский поторопит гарсона? «Быстрей», «быстро»? В «Словаре языка Пушкина» есть слово: «живо». Он бы сказал: «Живей, братец». Зачем человек ходил в кабак? Посидеть, поговорить по душам, значит, бессмысленно кричать «быстро». У Флобера, Стендаля, Бальзака найдите «бистро», оно появляется только во времена Мопассана. В «Rober’е» указано, что это «слово появилось в 1880 годах, происхождение неизвестно. По-видимому, в честь хозяина первого подобного заведения».
Почему самое блестящее кино не передает глубину произведения? Получается либо иллюстрация, либо искажение Я вычитала про этот закон в книге об искусстве кино: из хороших произведений всегда получаются плохие фильмы, а лучшие фильмы — из второстепенных. «Рождение нации» Гриффита поставлен по второстепенному романчику.
РЖ: Было ли такое: вы долго бились над каким-то местом и, в конце концов, придумали удачный, интересный вариант?
И.Г.: Наверное, но сейчас не вспомню. Бывало, застряну на какой-то фразе, а утром на свежую голову приходит вариант перевода.
Для меня перевод — цель, а не средство. Видите, как я работаю? Под рукой «Американа», цитатник, латинский и технический словари, «История костюма»… Все справочники сильно растрепаны.

Сонет — Алексей Хвостенко, Леонид Фёдоров

794 days 21 hours ago (05.12.2009 19:25)

ибн Бухой

Keyword: гунфу

Рейлинг

Резка стекла

Adobe Photoshop

Пелэм Грэнвилл Вудхаус — Положитесь на Псмита

Сонет — Алексей Хвостенко, Леонид Фёдоров

О целях для общества

Keyword: гунфу

Поиск