Стена в осколках

В тот день стояло прекрасное туманное солнечное утро. Я гулял по Улан-Батору, бесцеремонно расталкивая локтями монгольских стариков и детей. Вернее, детей я не расталкивал. Они были очень приземистые и потому их не так-то легко было растолкать локтями. Приходилось применять пинки и подсечки. Надо признаться, что я не всегда был достаточно ловок, и окружающие даже стали смотреть на меня с укоризной.

Вдруг у моих ног упала обгоревшая спичка. Я сразу узнал ее. Такими спичками разжигал свои самокрутки Дед Прохор. Я посмотрел наверх, и увидел его. Дед Прохор сидел прямо надо мной на высоком бетонном заборе, усыпанном битым стеклом. Он курил, и, судя по цвету и фактуре пепла, падающего на мои начищенные туфли, курил он отнюдь не табак.

-- Самбайну, Дед Прохор! -- крикнул я.

-- Сам самбайну! -- ответил он с такой ехидной физиономией, что мне показалось, что он дразнится.

-- Скажи, как тебе удается сидеть на этой стене? Ведь она вся усыпана стеклом! -- удивился я.

-- А очень просто, -- отвечал Дед Прохор, щелчком отправив недокуренную самокрутку в полет. Окурок пролетел несколько метров и попал в жирного тукана с огромным клювом, который дремал на ветке огромного платана. Тукан громко закаркал, но поскольку спросонья ничего не соображал, то камнем упал на сухую землю клумбы, где его право на жизнь незамедлительно оспорил дикий полосатый кот, пробегавший мимо.

-- Это история о крушении грандиозных планов в результате человеческой жадности, -- продолжал тем временем Дед Прохор, совершенно сбив меня с толку. Я-то наивно полагал, что он собирается рассказать про стену и осколки.

-- Когда строители воздвигали эту стену, им велели как следует защитить ее от нежелательных посетителей вроде меня, -- рассказывал он. -- Но когда строители опустошили двадцать ящиков пива, специально выписанных для этой цели, прораб, ответственный за стену, решил половину стеклотары не пускать в бой, а сдать в приемный пункт, а на выручку купить еще пива. В результате осколки не смогли покрыть бетон достаточно часто, и любой немощный старикан, вроде меня, может легко перебраться через эту стену. Запомни: никогда нельзя экономить на средствах при достижении своих целей, даже таких низменных, как подсыпание колючек под задницы своих ближних.

XXI век начинается, леди и джентльмены. XXII век начнется с сообщений: «В Антарктиде голодные бунты». Хорошо, что мы этого не застанем.

5

Осквернение дворца

Как-то, поздней весной, легендарный властитель Сухэ-Батор отдыхал в своем дачном дворце, что располагался в поросших густым кустарником горах Уркун-Ыч. Каждый день отправлялся он на охоту на степных собак, и иногда возвращался с добычей. Так получалось потому, что охотился он не ради пропитания, а для удовольствия.

Вернувшись раз под вечер во дворец, он застал там самый настоящий беспорядок. Драгоценные вазы династии Мин валялись разбитыми на исцарапанном сандаловом паркете, изысканные блюда монгольской кухни были вывалены из хрустальных мисок на шелковые скатерти, роскошная двенадцатиспальная кровать с балдахином из пандовых шкур была смята и обгажена…

Надо сказать, что великий Сухэ-Батор всегда был крайне скромен, даже аскетичен, и посему довольствовался малым количеством прислуги. В тот момент вся прислуга как раз отсутствовала, отправившись в горы Уркун-Ыч, чтобы набрать хворосту для шашлыка, который они устраивали всякий раз, когда Сухэ-Батор возвращался с добычей.

И вот властитель в неистовстве начал бегать по разоренным комнатам дворца в поисках злоумышленника, призывая на его голову все кары Народного Хурала. В каждой следующей комнате он встречал все новые разрушения, и ярость его росла пропорционально…

Наконец он вбежал в ванную комнату, и прямо перед собой увидал ужасную всклокоченную фигуру… Сухэ-Батор немедля сдернул с плеча пневматическую винтовку производства второго цеха Ижевского Завода, дослал пульку в патронник, и, защелкнув замок, прицелился в ненавистного врага, стремясь напоследок поймать его взгляд, в котором бы сквозили: низменность души, стыд за содеянное и униженная мольба о пощаде.

Но, к своему удивлению, во взгляде, которым встретила его всклокоченная фигура, были лишь: величайшее презрение, благородство сильного и праведный гнев. И таким выразительным был этот взгляд, что руки Сухэ-Батора ослабли, и винтовка выпала из них на пол ванной комнаты, разбив последние кафельные плитки.

Таким образом, большое зеркало ванной комнаты, в котором Сухэ-Батор встретился взглядом со своим отражением, оказалось единственным уцелевшим предметом во дворце. А прислуга, вернувшаяся вскоре с охапками хвороста, и удостоившаяся рассказа о происшедших событиях из уст своего владыки, поняла одну важную вещь: «Как бы сильно ты ни нашкодил, не стесняйся принять уверенный облик перед лицом возмездия, и оно, вполне возможно, минует тебя по одной этой причине.»

А бешеного кабана, устроившего описанное ранее свинство, на следующий день изловила и съела бригада штукатуров, вызванных из столицы для восстановления дачного дворца Сухэ-Батора в горах Уркун-Ыч.

Монгол смотрит на закат

— Когда монгол смотрит на восхитительный закат, раскинувшийся по целому небосводу и сияющий всеми небесными красками, от пурпура до глубокой синевы, он сам становится этим закатом.
— Неужели это бывает каждый раз?
— Нет конечно. Потому что если монгол смотрит на восхитительный закат, но думает в это время о своем самом любимом баране, он вовсе не становится закатом. Он становится своим самым любимым бараном.

4

Дар видеть

Забрел однажды слепой бродяга в Улан-Баторский Музей Изящных Искусств. В руке он держал веревку, к которой была привязана большая кудлатая собака, служившая ему проводником и, одновременно, вьючным животным. Вахтер на входе заснул, и бродяга беспрепятственно прошел в залы.

Он шел между шедеврами народного творчества: сверкающими витражами, позолоченными статуями, цветистыми коврами из верблюжей шерсти и облезлыми чучелами редких животных, и думал: «О! Наверное я очень достойный человек, раз верховный бог Ябукчу-кыргым так щедро наградил меня за мои заслуги, подарив возможность видеть столь многое. Как много темноты я вижу!»

Дохлый тушканчик отбрасывает тени

Вдруг Дед Прохор оставил меня одного и гигантскими скачками понесся вдоль по пустыне Гоби. Через четыре часа он вернулся, сжимая в кулаке дохлого тушканчика. По всему было видно, что он доволен собой. Лицо его, однако, хмурилось.

— Посмотри, — сказал мне Дед Прохор, разжимая кулак. В кулаке лежал дохлый тушканчик. Это очень удивило меня. Я спросил:

— Зачем тебе понадобился этот дохлый тушканчик?

— Видишь ли, — сказал Дед Прохор, разом погрустнев, — пока я гнался за этим дохлым тушканчиком, он был совсем еще не дохлый. Но когда я его наконец догнал и раздавил грубой подошвой своего башмака, он внезапно перешел в другое состояние…

— О! — потрясенно сказал я. — Чем это можно объяснить?

— Я думаю — это судьба, — мрачно сказал Дед Прохор. — Еще никому не удавалось уйти от своей судьбы.

Он взял труп за длинный хвост и, раскрутив в воздухе, забросил за пределы всякой видимости.

— Пойдем, — сказал Дед Прохор. — Нам нельзя мешкать. Место, куда упал тушканчик, является необычным местом, и я должен буду показать тебе там нечто удивительное.

Тушканчик упал возле старой стены, некогда сложенной из саманного кирпича советскими строителями с целью, известной пожалуй только им. Поскольку все советские строители давным-давно вымерли, эта стена представлялась мне чрезвычайно таинственным местом. Я принялся изучать сложный узор, который образовывала кладка, но, когда дошел до третьего ряда снизу, Дед Прохор довольно бесцеремонно оборвал мои иссследования точным пинком. Я упал на песок, больно ударившись носом о стену и непонимающе уставившись прямо перед собой. Потом Дед Прохор рассказывал, что сделал это специально, чтобы завладеть моим вниманием. Он всегда, когда хотел завладеть чьим-либо вниманием, давал ему пинка, причем так, чтобы этот человек как можно сильнее ударился носом. Нос — говорил Дед Прохор — это точка, где у человека собрано все внимание. Я склонен верить ему…

Итак, Дед Прохор завладел моим вниманием. Он поднял тушканчика за хвост и поднес его вплотную к стене, на которую мягко ложился яркий свет заходящего за далекие барханы полуденного солнца. На стене четко вырисовывалась расплывчатая тень зверька.

— Что ты видишь на стене? — спросил Дед Прохор, будто читая мои мысли.

— Тень, — ответил я не задумываясь.

— Молодец, — похвалил меня Дед Прохор. — Опиши мне, какой формы эта тень?

— Сложносоставной конгломерат округлых фигур, чем-то напоминающих неправильные овалы, обладающий несколькими ответвлениями, аналогичными тем, что можно наблюдать у фрактальных множеств, построенных, в частности, по алгоритмам Мандельброта, и переходящий через две практически симметричные выраженные седловые точки в вытянутую линию хвоста, с кисточкой на конце, которую ты держишь в руке. Кстати, а который теперь час? Не пора ли нам обедать?

Было заметно, что Деду Прохору не понравилось мое объяснение. Он сказал:

— Если ты намекаешь на тушканчика, то он уже начал портиться, а другой пищи у нас нет. Но и тушканчика я отдам тебе лишь чуть погодя. А сейчас попробуй снова описать его тень, только на этот раз поскорее.

С этими словами Дед Прохор перевернул тушканчика таким образом, что тот лег на его ладонь горизонтально, как бы глядя на стену своими маленькими вылупленными глазами, выражение которых мне сразу не понравилось. В этих глазах не читалось ни капли интеллекта, и ни малейшей искорки юмора — поэтому они меня пугали. Тень стала гораздо компактнее, хвост с кисточкой безвольно свешивался с ладони Деда Прохора. Я описал новую форму, причем постарался сделать это предельно быстро.

— То есть ты понимаешь, что тень тушканчика изменилась? — уточнил Дед Прохор, когда через несколько минут я закончил и позволил себе перевести дыхание.

— Да.

— Но изменился ли сам тушканчик?

— Нет.

— Значит ли это, что тушканчик и его тень никак не связаны между собой?

— Нет, они связаны. Это же его тень!

— Да, — согласился Дед Прохор. — Это его тень. А теперь представь, что тушканчик при жизни мог видеть только свою тень на этой стене, и не мог видеть себя.

— Разве такое возможно? — удивился я.

— Если бы у тебя были такие выпученные глаза, как у него, ты бы тоже не мог себя видеть, — заверил меня Дед Прохор. — А теперь представь удивление тушканчика, когда он видит свою внезапно изменяющуюся тень, но не понимает, чем было вызвано такое изменение. Он пытается сознательно сохранить старую, вытянутую форму, или напротив, принять новую, более округлую, но у него ничего не получается, и он только вертится перед стеной, а тень его пляшет на ней, беспорядочно изменяясь, принимая все новые очертания…

— Да, — согласился я, начиная кое-что понимать. — Устрашающая картина! Неужели и мы, как этот тушканчик, пытаемся управлять день ото дня меняющейся формой своей тени, даже не подозревая о том, что наша настоящая форма неизменна, что она совсем другая?..

Дед Прохор усмехнулся, сощурив свои и без того неширокие глаза.

— Да, что-то вроде. — Сказав это, он протянул мне дохлого тушканчика. — Ешь. Скоро тебе понадобятся все твои силы.

Нечего и говорить, когда Дед Прохор хотел меня напугать, ему это всегда удавалось. Холодок пробежал у меня по спине.

— Насколько скоро? — нервно спросил я.

— Вот уж не знаю. Но будь спокоен, это случится раньше, чем судьба заставит тебя внезапно перейти в другое состояние…

1

Я знакомлюсь с дедом

Я познакомился с Дедом Прохором на трамвайной остановке в городке Удоды на границе с Монголией.

Я как раз приставал к красивой молодой доярке, ехавшей на трамвае в Улан-Батор продавать кумыс, с целью поговорить с ней об антропологии, когда мой взгляд упал на старого седого монгола, сидевшего на урне в дальнем углу остановки и задумчиво жевавшего стебель саксаула.

— Кто это такой? — спросил я доярку в несвойственной мне резкой манере.

— О, это известный на весь Дальний Восток специалист по психотропным растениям, заслуженный шаман МНР, дважды герой социалистического труда, товарищ Угургын Абсагаб уй-Юбыгуй, — ответила она, скаля в широкой улыбке крепкие гнилые зубы. — Но мы зовем его просто Дедом Прохором.

— А почему с большой буквы? — поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

— В знак уважения, — многозначительно ответила доярка и почему-то подмигнула мне левым глазом, хитро ухмыльнувшись при этом.

Я попросил ее представить меня этому человеку. Она подошла к нему и они долго о чем-то возбужденно спорили, после чего она повернулась и ушла, забыв на остановке свой бидон с кумысом. Больше я ее не встречал.

Решив, что меня представили я подошел к старому монголу и завел с ним разговор. Он нисколько не удивился и мы даже потерлись носами в знак приветствия, а потом недолго помолчали, но не потому, что не знали, что сказать друг другу, а потому что как раз в тот момент мимо пробегало стадо низкорослых монгольских слонов и из-за их топота ничего нельзя было расслышать.

Наконец пыль улеглась и я начал рассказывать старому монголу, какой я солидный антрополог, внушительная личность и уважаемый эксперт в области разведения сайгаков, а также какой у меня авторитет среди даосских монахов Маньчжурии. Он внимательно слушал меня и после каждого слова кивал, что, как впоследствии выяснилось, служило ему превосходной зарядкой для мышц шеи, которая была у него исключительно мускулистой.

А когда я рассказал ему, что для него было бы великой честью отобедать со мной, он дружелюбно протянул мне свободный конец стебля саксаула и мы доели его вместе. Но когда я неосторожно заявил, что я великий шаман и умею варить очень прогрессивный компот из мухоморов, а также являюсь непревзойденным охотником на сибирских землероек, он так странно посмотрел на меня, что мне стало немного стыдно и я даже отвел глаза, хотя обычно считаю себя человеком с богатым жизненным опытом. Так мы и сидели в гробовом молчании, пока наконец не подошел его трамвай на Ыгбурлун.

Он попрощался, вспрыгнул на буфер и покинул остановку, а я остался на остановке и на душе у меня было неспокойно, потому что мне было стыдно за то, что я чем-то огорчил такого достойного во всех отношениях старого монгола товарища Угургына Абсагаба уй-Юбыгуя.