Keyword: книги

entries 1-10 from 20 total | next entries >>

Аудиокниги. Дикторы
1298 days 18 hours ago (19.07.2008 23:19)

С появлением компьютеров совсем не стало времени на чтение бумажных книг. Выход — заряжать аудиокнигу в плеер и слушать в метро, на улице, за работой, не требующей включения вербального контура. Например, в процессе создания дизайнов всяческих.

У аудиокниг, в отличие от обычных, есть одна особенность: люди, которые их читают, могут быть хорошими чтецами, а могут и плохими. Первые побуждают искать книги не особенно важно какие, лишь бы в их исполнении. Последние способны испортить впечатление от самого лучшего текста.

Здесь буду собирать ощущения прослушанных дикторов аудиокниг. Чтобы, покупая аудиокнигу, начитанную незнакомым диктором, можно было заранее иметь представление о качестве начитки.

Диктор: Илья Прудовский
Аудиокнига: Бертран Рассел. История западной философии. Книга 1.

Низкий глубокий голос.

Превосходный диктор. Работает в лучших традициях советской дикторской школы: Юрий Левитан, Игорь Кириллов, Ефим Копелян…

Прекрасное чувство предложения, ритма, интонации. Мягкая, дружелюбная, но в то же время мужественная и зачастую торжественная манера. Идеальный диктор философских текстов. Работает безошибочно. Безупречная дикция.

Исключительная грамотность. Я был удивлен, услышав ударение в слове «догматы» на первом слоге. Всю жизнь люди вокруг меня ставили ударение на втором, и никак иначе. Проверил в словаре. В слове «догмат» ударение на первом слоге.

Диктор: Ирина Ерисанова
Аудиокнига: Бертран Рассел. История западной философии. Книга 2.

Полная противоположность. Странно, что издатель позволил себе не просто смешать в корпусе одной книги двух разных чтецов, но настолько разных по уровню. К тому же, в тексте, написанном мужчиной и могущем содержать авторскую речь от первого лица, использование женского голоса несколько сомнительно.

Злой нервный голос. Отвратительная дикция. Проглатывает как гласные, так и согласные. То сливает несколько слов в одно, то разбивает слова по слогам. Совершенно отсутствует понимание паузы. I.e. зачем в тексте люди расставляют пробелы, точки и запятые — это вне осознания. Ощущение, что в тексте, который диктор читает, коварный корректор убрал нормальные авторские точки и запятые, а потом понаставил их ad libitum, через каждые три слова. И ладно бы паузы… В устной речи начало и конец фразы выделяются интонационно. Здесь нарушены не только паузы, но и интонации, что еще больше сбивает с толка. В результате, чтобы сложить смысл отдельных наговоренных обрывков предложений в единую мысль, надо приложить усилие. Через час такого усиленного слушания желание слушать дальше пропадает, хочется взять книгу и дочитать до конца с комфортом.

Чтобы добить слушателя, диктор вносит хаос не только в ритм и интонацию, но произвольно повышает и понижает тембр голоса; беспричинно меняет его настроение: от холодного и стервозного до дружелюбного и спокойного; то ускоряет общий темп речи, то замедляет; а также играет с громкостью. Девиации по всему спектру характеристик.

Произношение слов зачастую чудовищное. Так, в начале второй книги Рассела, после того, как Прудовский с блеском завершил представление философов античности, начинается следующая эпоха западной философии — христианская, и ключевыми словами в тексте Рассела, становятся, естественно: «христианский, христиане». Ерисанова в основном читает эти базовые для текста слова, как «кристяне». В первый раз веришь, и думаешь, что это она о крестьянах, во второй раз понимаешь, что это все-таки христиане, на десятый раз начинаешь тихо беситься, тем более, что через два раза на третий более-менее правильное произношение слова у диктора все же получается, и раздражать начинает уже не искажение, но его стохастичность. Также, к примеру, режет слух слово «епископ» в виде «ебизгоб».

Не рекомендуется ни в каком виде.

Диктор: Николай Савицкий
Аудиокнига: Борис Акунин. Алмазная колесница

Надтреснутый голос пожилого человека. Не вполне приятные поначалу, несколько заискивающие, фальшивые, водевильные интонации. Впрочем, как оказывается по мере раскрытия книги, это неожиданно подходит и к стимпанку Чхартишвили, и к разговорным манерам его героев. Изредка ставит неверные ударения: Юдоль, тубУс, экзальтирОванная… Иногда то сбивается на скороговорку, то произносит слова по слогам с механическим ритмом, весьма напоминающим то, что выдают программы чтения вслух текстов.

В целом, слушать вполне можно. А для таких произведений, как у Акунина — так и вовсе клад: старомодная манера диктора делает текст вполне аутентичным, винтажным. Беречь надо таких дикторов — в них уже ушедшая эпоха. Даже три: дореволюционная, довоенная и послевоенная. Далее в человечестве изменилось нечто неуловимое…

А Чхартишвили как всегда молодец, гений. Вроде бы обычная детективная попса, но какое чувство времени, какая любовь к языку. Талантливейшая стилизация.

Диктор: Влад Копп
Аудиокниги: серия «Модель для сборки»

Превосходный чтец. Очень хорошее, актерское, точное интонирование. Что особено важно, именно Влад Копп со своей Моделью для сборки и дал пример к возрождению жанра, угасшего вместе с советскими радиоспектаклями, и лишь сейчас снова получающего заслуженное развитие.

permalink | темы: книги, потребительство, лучшее, дикторы //

Alice In Wonderland, иллюстрации Шукаева и Тенниела
1221 days 23 hours ago (04.10.2008 18:14)

Лениво раздумываю, а не порисовать ли мне иллюстраций к чему-нибудь такому, вечному.
К Алисе нашей например, в Стране Чудес.

Тем более, что берутся за неё все подряд, и, как ни странно, иллюстрации получаются у большинства довольно депрессивно-шизоидные.

Я конечно понимаю, иллюстраторы пытаются передать таким образом свое понимание её, алисовой сюрреалистичности. Но, между нами, то, что у них выходит, демонстрирует как раз обратное: что они её как раз не понимают. Понимали бы — рисовали бы без попыток выебнуться неумно.

Кстати, а знаете, какие потом были приключения у Алисы Плезанс Лидделл? Дальше, после Through the Looking-Glass…
Выросла, родила двоих сыновей, оба погибли на фронтах Первой Мировой.

Образ персонажей Алисы навсегда определен блистательным одноглазым сэром Тенниелом, иллюстратором первого издания. И добавить к нему, вроде бы нечего, да и не нужно, если бы не один момент: саму Алису — наиболее важный образ, без удачного подбора которого все остальные находки бессмысленны — Тенниел нарисовал мерзким лобастым пупсом.

Alice In Wonderland - Gryphon

Из прочих попадавшихся мне иллюстраций самое интересное впечатление произвели работы Евгения Шукаева к отечественной Алисе на английском языке — «Alice in Wonderland» Moscow, Progress Publishers, 1979.

Это не классическая манера, хоть Шукаев и владел мастерски станковыми техниками, о чем свидетельствует хотя бы тот же форзац книги. Это чистая лаконичная контурная графика, необычайно выразительная в своем стремлении к упрощению. Двуцветность придает ей типографскую нарядность. А минимализм — каллиграфическую небрежность мастера, знающего, что одной линии достаточно, когда она верна.

Алиса у Шукаева — красивая молодая девушка, не уродливый младенец-переросток Тенниела. Интересно сравнить с образом Гвен нашей Стефани в одном из ее клипов позднего, попсового периода.

Это, конечно, перегиб во взрослый эротизм, но… Кэррол именно эту красоту и видел — не смешную неуклюжесть несформированной заготовки будущей женщины, а скрытую константу загадки магического женского восприятия мира, той самой счастливой мудрой иррационалности, которую мужчины не в состоянии познать логически, не в силах вербализовать, и максимально могут лишь указать пальцем в этом направлении.

Там, где Тенниел объемен, избыточен, фотореалистичен, Шукаев графичен, лаконичен, двумерен. Это — понимание.

Немного о Шукаеве:

…
Самым ярким среди художников был, бесспорно, Евгений Шукаев. Человек с незаурядным характером и своеобразным юмором, талантливый, как личность, так и художник. Во время работы главным художником журнала, он оставался еще и просто художником, причем блистательным, как по живости и остроте характера, так и сложности композиции, насыщенности ее деталями. С его именем связаны воспоминания многих «крокодильских» коллег. Выразительная внешность, зычный картавый голос, дружба с «зеленым змием», острая реакция на ситуацию и еще более острые и неординарные ответы и поведение. Однажды мы с моим другом Сергеем Овчинниковым зашли в его крохотную мастерскую, заваленную книгами, старой сломанной мебелью с помоек, иконами, горшками, тоннами рисунков, вырезками из газет и прочим хламом. Мы поставили на маленький кривобокий столик на одной ножке бутылку водки и кусок вареной колбасы. Женя, а так все звали Шукаева, вынул один грязный граненый стакан, налил себе водки, молча выпил, потом второй, затем стал искать нож – нарезать колбасу. Тщетно потратив время на поиски ножа, он, нагнувшись, стал шарить рукой где-то под батареей. После долгих усилий он вытащил обломок залитого жиром и окутанного паутиной топора с прилипшей сухой тряпкой. Размахнувшись левой рукой, а он был левша, Женя рубанул по куску колбасы топором. Колбаса, жирная и раскисшая от жары, крупными брызгами разлетелась во все стороны и по всем углам мастерской, а стол от удара треснул и развалился.
…

И, на десерт, еще немного иррацонального:

[ >>> ]
LJuser: pineneedles
К единственной книжке об Алисе (и Зазеркалье и Срана Чудес) изданной на английском языке в советском союзе,(«Прогресс»)рисовал некто Е. А. Шукаев. Настолько бездарно, что ничего подобного я не видела нигде никогда. В Гугле не нашла, но может Вы видели, я думаю. Мы ее в институте на 2 курсе читали.

P. S. Gwen Stefani — ’What You Waiting For?’ [ >>> ]

P. P. S.

In fact Dodgson was quite specific in his instructions to Tenniel, and the hair and style of dress of fictional Alice was quite different to the dark haired and conservative Alice Liddell. He’d even suggested the illustrations be based on another girl altogether, one Mary Hilton Badcock. Tenniel declined the use of a model, saying, «I no more need one than you should need a multiplication table to work out a mathematical problem!» Still, the illustrations do bear a passing resemblence to Miss Badcock.

P. P. P. S.
Странное совпадение. И Шукаев, и Тенниел — карикатуристы.

permalink | темы: иллюстраторы, личности, дизайн, книги //

Аудиокниги vs Программы чтения книг вслух
1185 days 14 hours ago (10.11.2008 02:35)

Некоторое время назад говорил, что программы для чтения текстов голосом еще слишком несовершенны и не могут составлять конкуренцию дикторам.
Всё, это в прошлом. И это здорово.

Среди русскоязычных библиотек озвучания лидером был голос «Николай» — спокойная доброжелательная интонация, не совсем понятная дикция, особенно на сложных, философских текстах, с громоздкой структурой предложений, но, если привыкнуть — слушать вполне можно. Николай живым дикторам аудиокниг уступал. Про Microsoft Agent вообще не говорю…

Теперь же, оказывается, на смену Николаю появилась Катерина, Катерина 2 и Алёна.

Удалось добыть Алёну — это шедевр. Практически всё здорово, всё четко различимо, почти как живой человек говорит. По сравнению с Алёной, чтецы с неприятным тембром и плохим знанием языка уже не котируются. Хорошие дикторы, конечно, лучше, но их поискать. И книги они озвучивают зачастую совсем не те, что хочется прочесть в первую очередь. Вот хочу я например Д. Т. Судзуки перечесть, или Гениса — даже если эти книги есть в виде аудиокниг, поиски их займут время. А тут всё просто — зарядил текст в программу, и вперед.

Так что всё, теперь персоналный компьютер наконец стал выполнять одну из функций, которые ему пророчили в самом начале: текстовый процессор, игровая станция, музыкальный и видеопроигрыватель, графическая станция (AutoCAD, Illustrator, Photoshop, Painter, 3D) — и вот, наконец, преобразователь текста в голос и голоса в текст.

permalink | темы: софт, книги, инструменты, информация, лучшее, потребительство //

Bunny Wailer - This Train

Лучшие советские иллюстраторы
1158 days 10 hours ago (07.12.2008 06:23)

Лучшие художники-графики СССР
художники журнала Крокодил
иллюстраторы детских книг

Сатирический журнал Крокодил — логово лучших советских графиков. Почему так? Вероятно, потому, что, как говорил Кацусика Хокусай, график становится лучше с каждым новым рисунком. А формат журнала Крокодил требовал от иллюстраторов трудиться максимально интенсивно, выдавая рекордное количество рисунков.

иллюстратор
Генрих Вальк
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

Николай Носов — Незнайка на Луне
Анатолий Мошковский — Пятеро в звездолете

Очень точная и чистая графическая манера с максимально развитой эстетикой линии. Активное использование заливок и фактурных штриховок, во многом родственное гравюрным техникам.
Лучший график, успешно сочетающий максимальную аккуратность и правильность построений с живостью и удачной передачей характеров. Заметны тенденции к карикатурности, и футуристическому (промышленному) дизайну периода его золотого века — середины XX века.

иллюстратор
Евгений Мигунов
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

Кир Булычёв — Миллион приключений
Евгений Велтистов — Приключения Электроника

Иллюстрировал сериалы Александра Волкова об Изумрудном городе, Кира Булычёва об Алисе Селезнёвой, Евгения Велтистова об Электронике и книгу Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Перенёс из анимации в полиграфию одно из главных свойств своих иллюстраций — динамичность: практически все фигуры были даны в движении.

иллюстратор
Евгений Шукаев
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

Lewis Carroll — Alice in Wonderland. Moscow, Progress Publishers, 1979

иллюстратор
Виктор Чижиков
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

Отец олимпийского медведя — талисмана Олимпиады в Москве 1980 года. Иллюстратор детских журналов: Веселые картинки и Мурзилка. Обладатель уникального авторского стиля, характерного суперпушистыми зверями со смешными рожицами. Наиболее радостные иллюстрации, идеально отражающие детское праздничное восприятие мира.

Виктор Александрович Чижиков — народный художник России. Родился в семье служащих 26 сентября 1935 года в Москве.
Закончив московскую среднюю школу № 103 в 1953 году, поступил в Московский полиграфический институт, художественное отделение которого закончил в 1958 году.
В 1952 году, будучи учеником средней школы, начал работать в газете «Жилищный работник», где получил первый опыт работы карикатуриста.
С 1955 года работает в журнале «Крокодил», с 1956 — в «Веселых картинках», с 1958 — в «Мурзилке», с 1959 — в «Вокруг света».
Работал также в «Вечерней Москве», «Пионерской правде», «Юном натуралисте», «Молодой гвардии», «Огоньке», «Пионере», «Неделе» и других периодических изданиях.
С 1960 года иллюстрирует книги в издательствах «Малыш», «Детская литература», «Художественная литература» и др.

иллюстратор
Герман Огородников
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

Славен своей любовью к котам. Манера довольно небрежная, но это придает рисункам очарование непосредственности. Так рисуют сами дети: без стремления к совершенству, подчас с грубыми нарушениями перспективы, но живо, радостно, щедро. Тем не менее, рука мастера чувствуется. Рисунки часто настолько насыщены деталями, что обычная иллюстрация превращается в панорамное полотно.

иллюстрации:
[ >>> ]
[ >>> ]

permalink | темы: иллюстраторы, картинки, личности, лучшее, дизайн, книги, ссср //

Мураками, Hildegart
1128 days 22 hours ago (05.01.2009 18:11)

Прочёл «Все божьи дети могут танцевать» 2000 года. У автора серьезный кризис. От былого Мураками остались лишь вялые самоповторы. Перевод Замилова весьма неточен и халтурен.
Временами хочется не только за переводчика более верно перевести мысль, но и за автора — ее более точно, ярко и щедро выразить.

И всё же, даже этого хватает, чтобы снова вспомнить этот способ мировосприятия: всё происходит здесь и теперь, мир бесконечен и нет ничего определенного и ясного, сформированного и скучного. Однако, другой, рациональной части сознания не хватает своих развлечений — интеллектуальных красот и сложных смысловых конструкций.

И вот, не успел закрыть книжку, как нашел именно то, что искал: оба этих направления в счастливом сочетании.

[ >>> ]

Очень яркий, неожиданно качественный литературный стиль. И автор — вполне себе муракамский персонаж — библиотекарша, с муракамского же уровня (и даже более) эрудицией и правильной дзэнской сосредоточенностью на снах. А также на мышах, кошках и прочих, зачастую довольно странных скотинках, населяющих этот мир.

Когда встречаешь вдруг подобных людей, понимаешь, что остальные, большинство — лишь бледные тени людей.

- Я теперь в нашу районную библиотеку не хожу. Хотя там, в принципе, почти всё есть по программе. Но я там не могу. Представляешь – прихожу один раз, а там мышь. Ходит по залу, как у себя дома. Причём ладно – мышь, если бы просто мышь. А то ведь лысая мышь! Совершенно лысая, прикинь! Без единого клочочка шерсти. И ходит по залу, смотрит чего-то. А все тётки эти, библиотекарши, так спокойно себя ведут, как будто так и полагается – чтобы лысые мыши ходили по читалке. Я говорю им: вы чё, вы не видите, что ли? Она же лысая, абсолютно… она же больная наверняка, она же заразу разносит, а вам хоть бы хны! А они говорят, прикинь… говорят: успокойтесь, типа, она не больная, это пекинская мышь, такая специальная безволосая порода. Говорят: это одна сотрудница у нас купила своему ребёнку, а до дома не донесла – упустила. И теперь никто не может эту мышь поймать. Потому что это только кажется, что она такая спокойная, а на самом деле, она как почувствует, что её ловят, так тут же с дикой скоростью – шмыг куда-то, и нету её. Нормально, да? Тут люди читают, а тут – пекинская мышь… и ещё рожа у неё такая, просто как у крокодила! Только не зелёная, а розовая, а в остальном – крокодил просто, самый натуральный… Я говорю: она же у вас все книги погрызёт! А они: ничего, типа, она там питается какими-то старыми подшивками, уже списанными, а до книг ей не добраться – полки металлические, и она не удерживается, соскальзывает… Прикинь, да? Ну, ладно. Я подумала – ладно. Ну, мышь и мышь, не съест же она меня… Съест – не съест, а всё равно неприятно: как ни пойдёшь в читалку, там обязательно эта мышь, и главное – голая совсем, и главное – везде, куда ни сунься… везде эта мышь! И ещё пекинская, прикинь… Но это ещё ладно! Недавно – прикинь: прихожу, как бы, в читалку, чувствую – воняет. Ну, ужас до чего воняет, прямо кошмар. Подхожу к каталогу – там ещё хуже воняет. Я говорю бабкам: у вас же воняет тут! А они: да, говорят, это мышь сдохла… Нет, я всё понимаю. Она, наверное, просто заглянула в этот каталог. Я, когда первый раз туда глянула, я тоже чуть не сдохла… Я им говорю, бабкам: а слабо, типа, её достать и выкинуть? Чего уж теперь, раз всё равно сдохла? А они говорят: а мы не можем, потому что она в такое место залезла под каталогом, куда ни одна палка и ни одна швабра не достаёт. Залезла туда и сдохла, прикинь? Нарочно, что ли, прям не знаю даже… И я больше туда не хожу. Потому что ладно – живая лысая мышь, но дохлая лысая мышь – это совсем уже кошмар. И хожу теперь сюда. Тут в каталоге тоже чем-то пахнет, но не так ужасно, и точно не мышью. Я не знаю, кто у них там, в каталогах, сдох, но точно не мышь…

permalink | темы: девушки, личности, книги // [ source ]

Honeyhoney - Little Toy Gun

Аудиокниги. Дикторы. №2
1127 days 7 hours ago (07.01.2009 09:42)

Диктор: Юрий Заборовский
Аудиокнига: Фриц Шахермаер — Александр Македонский

Благородный низкий голос. Не всегда уверенно ставит ударения в греческих именах и названиях, но, в целом, попаданий большинство.
Великолепная книга австрийского нацистского учёного, заставляющая задуматься о многом — все бы историки мыслили так же развернуто и богато, как Шахермаер. Впрочем, немалая заслуга и самого изучаемого — деятель был экстраординарный во всех отношениях, жил забавно и осмысленно.

Диктор: Михаил Поздняков
Аудиокнига: Фаддей Зелинский. Древнегреческая религия

Читает медленно, с паузами, несколько растягивая гласные и даже согласные, очень четко артикулируя отдельные буквы. Всё это дает сильное ощущение винтажности — дикторской манеры, отражающей мировосприятие человека начала прошлого века. Ощущение, будто сам Тадеуш Францевич читает свой текст. Идеально подходит также для подобных текстов об античности — характер голоса напоминает коринфский ордер: нарядный, вычурный, и тем не менее классический.

К сожалению, чрезмерно замедленная динамика (практически, статика) речи диктора делает трудным восприятие текста. Диктор не увлекает слушателя вперед, вслед за развитием авторской идеи, а выдает ее, как метроном, внося свой, излишний, не относящийся к делу ритм. Для тех, кто привык быстро думать и быстро читать, сравнительно медленное начитывание текста дикторами уже вносит неудобства. Такое же, подчеркнуто медленное начитывание ощутимо сказывается на качестве восприятия.

Латинские и греческие слова произносит неуверенно, с ошибками.

Поздняков Михаил
Профессиональный литератор, свободно переводит с английского и французского языков, имеет более 10 томов напечатанных переводов:
36 и 46 тома собрания сочинений А.Дюма; Мишель Зевако «Нострадамус», «Сын Нострадамуса»; «Мемуары мессира Д’ Артаньяна»; Классические детективные американские, английские, французские романы.
Профессиональный чтец. Актерское образование – курс В. И. Цыганкова Щепкинского училища. Более 30-ти программ:
Моноспектакли: «Сирано де Бержерак», «Ромео и Джульетта», «Фауст», «Я – Александр Дюма».
Концертные программы:
«Мифы Серебряного века», «Баллад старинных вдохновенье», «Сны о России», «Русские», «Прогулки над бездной» и т.д.
Концерты проходят на всех центральных концертных площадках Москвы. Любимые площадки: малый зал ЦДРИ и Дом Нащокина (Гагаринский переулок, 4).
Книги: Паркинсон «Закон Паркинсона», Ключевский В.О."Курс русской истории", Р.Таунсенд «Вопреки организации», С.Норка «Инквизитор», Э.Гиббон «История упадка и разрушения Римской империи»…

Диктор: Павел Ершов
Аудиокнига: Платон. Диалоги

Высокий неуверенный голос. После размеренного Позднякова радует поначалу беглым ритмом. Однако, дрожь в голосе и запинания довольно скоро начинают утомлять. Нельзя Платона, выдающегося спортсмена и мыслителя, читать таким мяукающим голосом.

Еще на предисловии батарейка кончается и начинается бессвязное чтение: «Дело шло. О самом принципе жизни человеческой. Первоначально. Древне-эллинская…»

Встреченные там же у Соловьева «Qeios nomos, — nomos Basileus» / «julakes Платоновой Политии» диктор благоразумно пропускает.

Ошибается в ударениях греческих имен собственных. И не только в ударениях. «Алквиад… беседы с Сократом не оказали на Алквиада… биография Алквиада». Алкивиад, блять. Ἀλκιβιάδης. Проверочное слово «киви».

Читает вслух номера страниц, комментариев, и «кавычки открываются, кавычки закрываются». Будучи произнесенными на одно из предложений восемь раз подряд, эти «кавычки…» оставляют ощущение, что диктор тупо издевается.

Предисловие («Жизненная драма Платона») и комментарии Владимира Соловьева, постоянно отвлекающие от текста, вовсе не следовало читать. Человек возжелал обратить свое внимание к мудрости Аристокла Аристоновича — зачем заставлять его в нагрузку выслушивать сопроводительную информацию сомнительного качества?

«Жизненная драма Платона». Соловьев не просто несет отсебятину, выдавая ее за исторические факты, но допускает в логических построениях грубые ошибки.
Собственно про жизненную драму Платона, которая действительно могуча была — Соловьев так толком ничего и не сказал. Вероятно, не знал. И этого человека традиция называет чуть ли не единственным из русских философов.

Учитывая, как много зависит от переводчика — тем более, в философских текстах — лучшим решением будет не мучать мозг связкой из этих переводчика и диктора.
И переводчик — еще куда ни шло, диктор — катастрофа.

Диктор: Вячеслав Герасимов
Аудиокнига: Пелем Грэнвилл Вудхауз — Псмит журналист

Первое ощущение от диктора, заставившее перекачать аудиокнигу в плеер — красивый глубокий и богатый обертонами дикторский голос. Ну всё — старая школа, такого позора, как с Диалогами Платона тут не будет…

Второе ощущение, уже после начала прослушивания в плеере — накололи. Тембр подобран, но, о ужас — гласные то растягивает, то глотает, причем постоянно, на каждом слове. А ещё — нейтральные, описательные сцены в начале книги, которые мы, авторы, памятуя неудачный опыт Вильяма нашего Портера, стараемся особо облегчать, дабы ввести читателя в богатство стиля плавно, без эмоциональной и перцептивной травмы — диктор читает с таким необоснованным апломбом, даже, прямо сказать — манерно, что второе ощущение: выключить плеер, стереть всё нафиг и поискать какую-нибудь ещё другую жвачку для мозга.

Однако, Вудхауз меня, неискушённого дотоль в ём ни разу, начинает увлекать лёгкостью слога, и я сдаюсь на милость чтеца, даруя ему кредит доверия, каковой через десять минут оказывается с лихвой оплаченным — к эпатажу привыкаю, и начинаю радоваться интонациям диктора, пузырящейся фантазии автора и приятному богатству и красоте лексикона переводчика. За перевод Ирине Гуровой отдельное спасибо: есть отдельные ошибки в некоторых вычурных выражениях русского языка, к которым переводчик прибегает, но это по-справедливости трудные места. В целом перевод — шедевр.

А диктор — не диктор вовсе, а актёр. Причём, актер с большой буквы Ё. Я вовсе не уверен, что Псмит стал бы мне так любезен, будучи представлен в нейтральном формате печатного текста, нежели в интонациях Герасимова. Герасимов блистателен. Герасимов забавен так, как не забавен сам Вудхауз. Настолько, что все его клоунские проглатывания на чешский манер всех гласных в слове, и беспричинные растягивания согласных вне прямой речи, где они ещё могли бы сойти за антураж персонажа — всё это прощается и забывается.

А Вудхауз подкупает многим: богатством, вычурностью и теплотой интеллекта, прекрасной повествовательной динамикой и ироничным, но совсем без злости, а напротив, идеалистично-лубочным психологизмом. Во многом — то, чего я искал в моём стремлении глубже понять эстетику поздне-имперского стим-панка (Джойс, Конан-Дойл, Стивенсон, Киплинг…).

И вот ещё, что странно: внимая блистательному языку Вудхауза в не менее блистательном переводе Гуровой и таком же ещё раз блистательном чтении Герасимова вдруг ловишь себя на ощущении — да это же Двенадцать стульев Ильфа и Петрова. И Булгаков, и Джером, и О. Генри тот же, и… это сам дух начала XX века.

Странно так, всего сто лет прошло, всего успели умереть последние очевидцы того мира, а смотришь на красоты их мироощущения, как на артефакты инопланетной цивилизации, безнадежно погибшей и унёсшей свои секреты с собой в могилу.

Нет преемственности поколений. Каждое поколение начинает мир с чистого листа. В этом залог вечного очищения от ошибок, и в этом же гарантия того, что все блистательные находки и удачи будут неизбежно стерты с песка цивилизации новой волной морского прилива.

P. S. И верно, текст написан в 1915 году. Угадал с точностью до года, предположив, что по всем признакам, Вудхауз писал его примерно в начале Первой Мировой. Надо же, а ведь по телевизионным постановкам про Дживза и Вустера думал, что Вудхауз — писатель более позднего периода, что-то вроде 20-х — 30-х годов, а то и послевоенный, лишь стилизовавшийся под эпоху своей молодости.

Нда, стимпанк, Эпоха пара — это soul asylum для эскапистов грядущий потрясений XXI века.

P. P. S.

В 1935 году в Оксфорде в комнату, где занимались студенты, вошел один из преподавателей, попросил всех встать и сказал: «Джентльмены, сегодня скончался Честертон. Теперь в Англии остался только один хороший писатель — Вудхауз». Имя преподавателя было Джон Рональд Руэл Толкин

Джжжж. Ррр. Рр. — как бы произнёс его Герасимов — шарил… Хотя Гилберт Кийт на меня особого впечатления в школьные годы не оказал: так, бледная тень Льюиса Кэрролла, Эдгара По и Конан Дойла. Да и про Киплинга, ушедшего из этого мира годом позже, Толкин забыл.

Надо же, а я, дожив до преклонных лет, успел составить представление, что всех творцов, коих человечество породило за свою недолгую осмысленную историю, сохранив их труды, уже усвоил и исчерпал… Вудхауз — несомненный подарок.

permalink | темы: книги, переводчики, потребительство, дикторы //

Пелэм Грэнвилл Вудхаус — Положитесь на Псмита
828 days 10 hours ago (02.11.2009 06:19)

Слушаю аудиокнигу Пелэма Вудхауса в переводе Ирины Гуровой в изложении Вячеслава Герасимова. Это надо же, действия стольких талантливых людей слились воедино. В наше безвременье, когда общество дестимулирует творцов творить, это золото приобретает особую ценность.

Всеми фибрами ощущая солнечный свет, струящийся на его сады, он жаждал сигануть туда и пошебаршиться среди своих любимых цветов. Но ни один человек, как бы ловко он ни сиганул, не сможет плодотворно шебаршиться, если мир вокруг сливается в единое неясное пятно.

Спасибо вам, Ирина Гавриловна, Вячеслав Павлович, сэр Слива.

Отдельное спасибо Ирине Гуровой за перевод «Заповедник гоблинов» Саймака. И, особенно, за это место:

Мистер О’Тул в бешенстве запрыгал на месте.
— А жучки?! — неистовствовал он. — А что будет с жучками? Вы не
допустите их в эль, я знаю, пока он будет бродить. Уж эти мне гнусные
правила санитарии и гигиены! А чтобы октябрьский эль удался на славу, в него
должны падать жучки и всякая другая пакость, не то душистости в нем той не
будет!
— Мы набросаем в него жучков, — пообещал Оп. — Наберем целое ведро и
высыпем в чан.
О’Тул захлебывался от ярости. Его лицо побагровело,
— Невежество! — визжал он. — Жуков ведрами в него не сыплют. Жуки сами
падают в него с дивной избирательностью…

Прочитал подростком, и именно эта «дивная избирательность» навсегда научила мыслить и изъясняться на Высоком слоге, не обеднять и без того бедный лексикон в угоду общепонятности, скучной стандартности речи.

И за «Сердца в Атлантиде» спасибо. Когда прочитал (сразу по изданию на русском, ещё в мягкой обложке, и, как оказывается, вскоре после написания) — выбросил, мешанина — подумал — винегрет из обрезков Стивена Кинга… А как-то в душу запало. Неявная книга, теневая. Может быть, лучшее, что было у Кинга. Сырая, как сыр Ким у Киплинга, но отчего-то проникающая вглубь. Оказывается, это тоже Ирина Гурова переводила.

Гурова Ирина Гавриловна — переводчик с английского, редактор. Среди переводов романы «Звук и ярость» У.Фолкнера, «Двойной язык» У.Голдинга, «Гертруда и Клавдий» Д.Апдайка, «Взгляни на дом свой, ангел» Т.Вулфа (совместно с Т. Ивановой), «Ключ от башни» Г.Адэра, «Джен Эйр» Ш.Бронте, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Э.Бронте, «Чувство и чувствительность» и «Гордость и гордыня» Дж.Остен, рассказы Д.Стейнбека, П. Г. Вудхауса, С.Моэма, Э. А. По и др. Лауреат премии «Странник» (2001 г.) за перевод романа С.Кинга «Сердца в Атлантиде».
«Мне до сих пор интересно переводить»
Русский Журнал: Вы пятьдесят лет занимаетесь переводом. По вашим наблюдениям, существует понятие «теория перевода»?

Ирина Гурова: У всех разные принципы. Вот, например, я редактировала перевод «Тэсс из рода д’Эрбервилей» Томаса Харди, сделанный женой Ланна Кривцовой. Харди сравнивая батраков и батрачек с греческими богами, пишет spirits, по-русски это «в воздухе носились духи», а у Кривцовой — «в воздухе пахло спиртным»…
Или еще переводческие казусы. Помните, в «Острове сокровищ» Стивенсона в трактире появляется старый моряк Билли Бонс. Он чего-то боится и «кричит», как сказано в переводе, песню. Когда человек ждет смерти, он будет весь день орать песни?.. А в «Знаке четырех» Шерлок Холмс говорит, что написал исследование, представляющее большой практический интерес, на тему влияния профессии на форму руки, и приложил к нему литографии рук кровельщика, моряка, пробочника, композитора, ткача, шлифовальщика алмазов. Что бросается в глаза в этой фразе? Руку композитора вы отличите от руки пианиста? На эту ошибку указывал еще Чуковский в «Искусстве перевода», изданном «Academia».
РЖ: В «Высоком искусстве»?
И.Г.: Это он потом так ее назвал. Я надеялась, новый переводчик не повторит эту ошибку. Вероятно, старый перевод он не сверял с оригиналом.
Продолжая тему переводческих казусов… Готовилось первое собрание сочинений Драйзера, собрались переводчики и отменили деление штатов на графства: «Мол, в Америке графов никогда не было». На это я ответила: «Весь губком ушел на фронт», — к 1924-му году губернаторов у нас давно не было. В результате в переводах появился «шериф», а в Америке шайры не водились. В одном из романов Драйзера в переводе Татьяны Алексеевны Озерской, для которой, кстати, текст был важнее собственного самолюбия, о политикане говорится: «Он был первым человеком в округе» — имеется в виду избирательный округ, а спустя пять страниц «Он использовал свое положение, чтобы подлизаться к первым людям округа» — то есть графства. В Луизиане, например, вместо графств были приходы, а начиная с округа Колумбия еще и судебные округа… В одном переводе мне встретилась такая фраза: «В графстве Нью-Йорк один судебный округ, а в городе Нью-Йорк девять судебных округов». Часто границы графств и округов не совпадают, в графстве может быть два округа, и наоборот. Кстати, в Англию count’ов завез Вильгельм Завоеватель, до этого были earl’ы. Все английские графы обязательно иностранцы, возьмите произведения Уилки Коллинза или героя Дюма, графа Монте-Кристо.
Помните, Том Сойер и Гек Финн видят на кладбище, как индеец Джо убивает доктора? И пишут клятву: Гек Финн и Том Сойер клянутся, что будут держать язык за зубами — и вдруг — «или напишут». Почему вдруг прошедшая форма в будущем? Гек неграмотен, у Тома — единственная медаль за орфографию. Почему глагол rot? А ведь есть клятва «а не то землю есть буду», то есть «сгнию». На бумаге еще осталось местечко, и Том приписал «или сгнием».
Это я к тому, что многие переводчики невнимательны или считают, что они лучше авторов. А, по-моему, у читателя должно сложиться такое же впечатление от русского текста, как у англоязычного от оригинала. Для этого мне нужно, насколько возможно, правильно воспринять английский текст, а потом, как люблю выражаться во внутренних рецензиях, «средствами русского языка передать особенности стиля автора».
РЖ: Чужие переводы вы читаете с точки зрения читателя или все-таки переводчика?
И.Г.: Чужих переводов я не читаю. Например, в переводе Абкиной, моего первого редактора, Дориан Грей говорит: «Ох, Генри». Мог он сказать «ох»? — Нет. Правда, тогда была мода на русификацию, боролись с иностранщиной.
Я редактировала один исторический роман Диккенса. Действие происходит в восемнадцатом веке, аристократ думает про себя: «Вот съездят тебя железной рукой по кумполу». «Кумпол» так и остался в тексте — это было любимое выражение брата переводчицы, в таком случае в примечании так и надо писать… А один мой коллега говорил: «Если надо, у Диккенса будет гореть электрический свет». В одном романе он все «если» заменил на «ежели» — так ему больше нравилось. Как-то мой муж, редактируя перевод одной женщины, указал на неточности в ее тексте, на что услышал: «Вы что, хотите, чтобы у меня было как у автора?!» И среди современных переводчиков многие так думают.
РЖ: Значит, вам не близки принципы школы И. А. Кашкина?
И.Г.: Они перегнули палку. Нора Яковлевна Галь в первом издании «Слова живого и слова мертвого» написала: моряк сказал: Мне пора идти, но ведь это скучно, лучше: мне пора отдавать концы. Во втором издании добавила: выражение неудачное. «Отдавать концы» — значит «умереть», лучше «отчаливать». Или, по ее мнению, сияние не может быть слабым. Откройте Пушкина: «Сиянье слабое наводит…» или А. Н. Островского: «в слабом сиянии фонарей»…
Герой Эдгара По говорил, что в минуты депрессии берет Помпония Мелла и читает то место, где говорится о египанах. Сначала в переводе Н. Я. Галь было: «о египетских богах с козьими ногами». Мой покойный муж, большой эрудит, открыл в античной хрестоматии пять строк, оставшиеся от Помпония Мелла: «…а дальше живут египаны» и примечание «Никто не знает, что он под этим подразумевал».
Вообще в темных местах надо давать подстрочник, в девяти из десяти случаев вы переведете правильно. Как в случае с покойником и ящиком в «Острове сокровищ» Стивенсона: «dead man’s chest». В «Известиях» предположили, что это старинная песня, а «сhest» — грудь мертвеца, на которой сидят и его жрут. Но для Джима «chest» ассоциируется с сундочком, в котором хранится карта острова сокровищ, поэтому тут переводчику нечего быть умным, а в примечаниях или предисловии, пожалуйста, напиши свои догадки.
РЖ: А есть собственные ошибки, которые вы помните до сих пор?
И.Г.: Полвека назад я переводила несколько очерков Диккенса в первом томе собрания его сочинений, выпускавшемся «Гослитом». На мое великое счастье редактором этого тома была Мария Федоровна Лорие, редактор просто изумительный. Я споткнулась на фразе Old Lady of Threadneedle Street, решив, что улицы с таким названием быть не может, а так как Диккенс был мастером сочинять всякие значимые имена и названия, то бодро перевела «старая дама с Портновской улицы», абсолютно не понимая, что это собственно значит. Правда, соответствующих справочников тогда в широком доступе практически не было, но, главное, я вообще не умела с ними работать. И вот Мария Федоровна мягко мне объяснила, что Бреднидл-стрит — это улица в лондонском Сити, на которой находится Английский банк, он же «старая дама». И я твердо зарубила себе на носу: не знаешь — не истолковывай и не сочиняй.
Вторая ошибка ошибкой, строго говоря, не была: floorboards я, понятно, перевела «доски пола» — и опять-таки услышала мягкое: «Зачем употреблять два слова, когда есть для этого понятия одно — половицы». И это легло в основу моего глубокого убеждения, что в художественном переводе следует исходить не из словарного значения слов, а четко представить себе, какой предмет (идея, понятие, свойство и т.д.) стоит за английским словом и назвать его по-русски. Учитывая время и место, когда происходит действие. И тогда к слову glass кроме «стакана» можно найти синонимы «бокал», «рюмку», «стопку», «фужер» и т.п. И персонажи не будут пить виски стаканами, при чем не пьянея.
Переводчик должен помнить: кто, когда и где. По-австралийски выражение может значить одно, на англо-индийском — другое, по-канадски — третье. Как-то я написала «развязная» о вульгарной девице, а потом посмотрела в «Словарь языка Пушкина»: «Развязный: воспитанный, умеющий себя держать в свете» и вспомнила пьесу Островского «Не все коту масленица», где приказчик идет к дядюшке за прибавкой: «Выпил, себе развязку сделал». Развязный молодой человек знал, куда руки девать, когда подать даме пальто… Так что пришлось придумывать другое слово, а вообще для этой девицы я сильно обкрадывала монолог Липочки: «кавалеры» и все прочее.
РЖ: Получается, вы долго работаете над текстом?
И.Г.: Именно над этим долго. Обычно я проверяю слова, значение которых может измениться. Мой рекорд: роман Льюиса «Монах». Льюис — один из трех китов готического романа («Удольфские тайны» Радклиф, «Мельмот-скиталец» Мэтьюрина, «Монах» Льюиса). Он гордился тем, что написал его за семь недель, там столько стихов… а у меня на перевод ушло девять недель.
Мне до сих пор интересно переводить, а если меня ловят на ошибках — что случается редко, найти-то можно, но я их обычно замазываю, — всегда говорю «спасибо». Например, мне недавно встретилась фраза: приятели ходили на кухню «to see her cook» — «смотреть, как она стряпает». А у меня заело, и я написала «смотреть ее кухарку». Редактор робко указала на это место, я ее поблагодарила. Своих ошибок я, конечно, стыжусь, но признаю их.
Семья
РЖ: Родители поощряли ваш интерес к языкам?
И.Г.: Я немного учила английский частным образом, в школе у меня был немецкий.
РЖ: Чем занимались ваши родители?
И.Г.: Отец, Гавриил Осипович Гордон, закончил московский университет, блестяще знал древнегреческий, латынь, французский и немецкий. Студентом был репетитором у Щукина. В то время мы жили на Арбате во флигеле щукинского дома: три комнаты и совмещенный санузел, куда меня носили на руках. Помню, в глаза попадает мыло — противно. Читать я начала года в 3,5.
Как-то отец попросил у Щукина взаймы тридцать рублей, тот дал, а когда папа отдал, Сергей Иванович повис у него на шее: «Спасибо. Я миллионер — попроси, я дам. Так нет, берут взаймы и не отдают». Когда Щукин уехал за границу, в особняке, жила его дочь графиня Келлер, хранительница музея. А когда папу сослали на Соловки…
РЖ: За что?
И.Г.: Официально — за шпионаж. Думаю, понадобилась наша дача на Николиной горе. К тому же в Марбурге он был знаком с Паулем Шеффером. В 1928 году левый журналист Пауль Шеффер приехал в СССР, просил разрешения повидать папу, а вернувшись, написал про СССР ядовитую книгу. Я его хорошо помню: он подарил мне шоколадную бомбу. Брат говорил, что основным поставщиком информации для книги был Радек. А после войны вышла книга о шпионаже, в которой была фраза: «Пауль Шеффер, известный международный шпион…»
Так вот, в 1929-м, когда мне было четыре года, папу сослали на Соловки, там он сидел в одной камере с Лихачевым. Кстати, когда мы переезжали с Арбата в Марьину Рощу, я провела месяц на даче у Молотова. Сестра моего отца преподавала на рабфаке и учила его жену. А во время второго ареста отец прислал для моей сестры, которая умерла в 1940-м, свою тетрадь «Введение в философию», ее я потом перепечатала (почерк у него был ужасный). У него лет в двенадцать был период большой религиозности, позже проснулся интерес к философии. Он переводил Мопассана, редактировал другие переводы. Организовал Учпедгиз, курсы заочного обучения учителей, работал в издательстве «Academia». У папы была колоссальная память, он знал наизусть все литургии.
РЖ: Он был православный?
И.Г.: Да. Во время второго ареста, в Угличе, писал воспоминания и пересылал нам. Мои племянники их потеряли, остались только выборки, сделанные моим покойным братом.
А мама из Моршанска, ее девичья фамилия Воскресенская, девичья фамилия бабушки Ингерсон. Мой прадед — датчанин приехал в 1836 году в Россию, у него было восемь детей, а после смерти жены он перешел в православие и женился на местной купчихе Томилиной. У них родились шестеро дочерей, моя бабушка вторая. Она вышла за чиновника, отец которого был протопопом моршанского собора. С маминой стороны: кровь духовенства и купечества, наиболее чистая, плюс еще датская.
РЖ: Мама работала, после того как отца посадили?
И.Г.: Да, кастеляншей в доме для дефективных детей. Потом выяснилось, что советские дети дефективными быть не могут, и это слово из названия исчезло. А потом сторожем-пожарником.
С нами тогда жила мамина сестра, Ольга Александровна Голубева, — известная провинциальная актриса. Два года играла у Корша, два года у Комиссаржевской, я отдала ее воспоминания в музей Бахрушина. В 1918-м у нее начался сильный атеросклероз, со временем она переехала в ленинградский Дом ветеранов сцены. Там была великолепная библиотека, как-то туда пришел проверять книги молодой человек: «Пусть старики читают, что хотят». Я там прочитала «Дьяволиаду», «Вестник Европы»… Кстати, в «Вестнике Европы» я впервые прочитала Эдгара По, «Лигею», и думала, что все, описанное там, произошло на самом деле.
МГУ, Джек Лондон, «АСТ»
РЖ: Где вы учились?
И.Г.: На романо-германском отделении МГУ. Если бы не Вторая мировая война, я бы туда не поступила. Меня на неделю даже положили в больницу из-за дистрофии и давали лишние кусочки сахара. Я окончила школу экстерном (она была рядом с телеграфом, где висел плакат «Родина-мать зовет»): у меня была такая веселая болезнь, когда можно было «сделать» себе любую температуру, я «делала» обычно 39. На трудфронте в Поварово я сторожила бревна и вещи работниц, а в это время мама подала мои документы на русское отделение. В 1942-м на основе ИФЛИ в МГУ организовали филологический факультет, я — из первого его выпуска. Я туда не хотела и пришла узнать, какие есть еще факультеты, узнала об искусствоведческом… Но была застенчива и боялась подойти с вопросом к секретарю, так что перевелась на романо-германское отделение уже потом. Тогда на поездку в трамвае были градации: туда-то — 10 копеек, куда-то — 15. Если у меня не было монеты для сдачи, я шла пешком, лишь бы не спрашивать. Это все потому, что меня, шестилетнюю, мама таскала по прокуратурам.
РЖ: А что вы делали после МГУ?
И.Г.: После университета десять лет была в школе учительницей английского. А в перевод попала так: моя близкая приятельница по университету работала в Долгопрудном на физтехе, а мать ее коллеги была секретарем художественной редакции «Гослита». «Художественной литературы» еще не было, моя приятельница рассказала ей обо мне, так я получила пробу.
РЖ: Помните свой первый перевод?
И.Г.: Рассказ Лондона «Под палубным тентом», пол-листа, его потом много переиздавали. За лист при переиздании платили 15 рублей, за тираж прибавляли, так что 45 рублей присылали то из Астрахани, то из Архангельска.
РЖ: А сейчас где-то работаете?
И.Г.: В основном в издательстве «АСТ». Талантливые девочки редакторы, бывшие физики, спрашивают: «Разве это вы переводили?..» Я перевела много фантастики.
РЖ: Вам нравилась фантастика?
И.Г.: Мне все нравилось. Вот говорят «Ах, люблю то-то…» Я, например, люблю Агату Кристи, но легче зубы драть, чем ее переводить. Не выношу Мелвилла, Фолкнера, а переводила их с наслаждением.
РЖ: Почему?
И.Г.: Я вижу, что и как хочет автор, мне это интересно. Редактируя для «Детгиза» гениальный перевод «Приключений Гекльберри Финна» Дарузес, я сделала только четыре поправки, причем три из них были опечатками.
РЖ: А что за поправка, не помните?
И.Г.: Вместо «уж» — «уже»… Я прочитала эту книгу, как и «Приключения Тома Сойера» в переводе Чуковского, в восемь лет, и с тех пор мне было непонятно одно место. Гек на острове разводит костер, ночью его заливает дождь: на том месте, где ствол прижимался к земле, остались угли. Я выросла, можно сказать, на дровах и знала, что дерево, прижатое к земле, не горит. А у Твена сказано: угли тлели там, где нижняя часть бревна не соприкасалась с землей. Редактируя для того же «Детгиза» «Рольфа в лесах» Сетона-Томпсона, я тоже столкнулась с неточностями перевода. Я обожала Сетона-Томпсона, рыдала над его рассказами, но в переводе Николая Чуковского отсутствовала ровно половина.
Фолкнер 30-летней выдержки
РЖ: Насколько важно быть первым переводчиком? Я имею в виду роман Фолкнера «The Sound and the Fury», который к тому моменту, когда вы приступили к работе над ним, уже существовал в классическом на сегодняшний день переводе Осии Сороки?
И.Г.: В предисловии к переводу я написала об этом. Свой я сверила с переводом Сороки — и единственное чему позавидовала: слову «кепи», в моем «фуражка», а все довольно редкие совпадения убрала. Почему? На Т. А. Озерскую как-то подали за плагиат, и мы с мужем, чтобы ей помочь, сравнили переводы Чуковского и Дарузес «Приключений Тома Сойера». Переводы разные, а совпадение лексики больше пятидесяти процентов. Перевод Н. Л. Дарузес блистательный. Она одну из моих поправок приняла, и я этим горжусь. Тогда Лорие сказала мне: «Как можно редактировать Наталью Леонидовну?!..» Она была рядом с кашкинцами, но при этом сама по себе.
А вот интересный случай: Мариэтта Шагинян в предисловии к «Лунному камню» честно написала: когда я жила в Свердловске, нужны были деньги, я слегка поправила перевод, теперь это мой перевод. Проводя сверку перевода с оригиналом, я попыталась Великих Монголов переделать на Великих Моголов, но Шагинян накричала на кого-то, мой перевод забрали, — не хотели с ней связываться. Например, в предложении «Английский офицер в туземных летописях нашел…» она исправила «туземные» на «отечественные» (то есть индийские), а в фразу «Ему во сне явился бог Вишну» добавила «якобы»: «Ему якобы во сне явился…»
Возвращаясь к вашему вопросу: перевод Сороки в «Иностранной литературе» зарубили, на него было четыре отрицательные рецензии, а роман стоял в плане.
РЖ: Внутренние рецензии?
И.Г.: Да. Поэтому мне спешно дали его перевести, а я не знала, что такое Фолкнер. Перевела, а потом в «Иностранной литературе» прошел перевод Сороки, и вскоре его объявили гениальным. Это дело вкуса, но от Фолкнера там мало что осталось…
«Звук и ярость» долго лежал в «Художественной литературе», на него просили написать рецензию Риту Райт, она отказалась (после чего я ее зауважала), сказав, что меня не любит (не знаю, меня или мои переводы, хотя я с ней не была знакома), потом обратились к Норе Галь. Я видела рецензию, мне запомнилась замечательная фраза: «Я, конечно, не читала всех переводов И.Гуровой и не могу сказать, что все авторы ею загублены…» Критиковала она, например, детское слово «хрыча»: конечно, Сорокины «бяки» — не очень хорошо, но что за «хрыча»?! Или «буленьку» (у Сороки «бабушка»), а в тексте вначале вообще непонятно, о чем речь.
РЖ: Сложно было переводить Фолкнера?
И.Г.: Я была от него пьяная, но врала много, а когда сверяла с переводом Сороки, оказалось, у него больше ошибок.
В беседах Фолкнера со студентами его в основном спрашивали про притчу. «Почему в части, посвященной Квентину, нет знаков препинания, почему ни разу не называются часы?» В первой строчке единственный раз указка: семь часов (в переводе Сороки: дальше пробило восемь, девять, скоро должно было пробить двенадцать). На что Фолкнер ответил: «Он уже мертвый. Для него времени не существует». Это было трудно переводить.
Помните, Квентин покупает утюги? Сначала я не сообразила, зачем (чтобы надеть на шею и утопиться). У Сороки написано про них: «На воздухе они весят больше». Сначала я написала так же, а потом сообразила, что в лавке и на улице они весят одинаково. Тут речь идет о единственном законе физики, который я знаю наизусть: «На погруженное в жидкость тело действует выталкивающая сила, равная весу жидкости, вытесненной из-за погруженного в нее тела». Я написала «В воздухе они весят больше».
РЖ: Вы говорите, не знали, зачем герою утюги. До этого вы не читали роман целиком?
И.Г.: Сначала я только просматриваю роман, иначе мне становится скучно, а потом все тщательно редактирую. Кроме того, зная текст заранее, начинаешь подгонять. Мария Федоровна Лорие, перед которой я преклоняюсь, как-то сказала, что я быстро работаю. Поэтому рассказик Диккенса я решила перевести медленнее, но к концу перевода начало куда-то отодвинулось, и мне пришлось сделать одну и ту же работу дважды. Свой метод я никому не рекомендую, но судят-то по результату…
РЖ: У вас не было трудности при переводе потока сознания, отсутствие знаков препинания не создавало возможности разного прочтения?
И.Г.: Трудности, конечно, были, но фолкнеровский текст тащит за собой.
РЖ: Почему ваш перевод пролежал тридцать лет и вышел только в 2000 году в «АСТ»?
И.Г.: Вышел перевод Сороки, и для моего дорога была закрыта. Вторые переводы были запрещены.
«В печати мое имя упоминали два раза, и оба ругали»
РЖ: Как вам работалось над совместными переводами?
И.Г.: Все зависит от партнера. Первый раз мы попробовали переводить вместе с Раисой Сергеевной Бобровой. Это была прекрасная книга из жизни чартистов, жаль, ее не переиздают: как увлекательно можно писать на тему рабочего класса!.. Я там пропустила важную фразу, сейчас бы ее восстановила. Мы с Бобровой поделили текст так: первую половину — ей, вторую — мне. Я прочитываю ее части, она — мои. Я отредактировала первую главу ее перевода, а она взяла то, что считала нужным. В ее части больше юмора, в моей — лирики. Что-то обязательно надо сводить, а что-то нет. Потом я старалась брать начало текста. Так, я делала первую половину романа Войнич «Сними обувь твою», а вторую Раиса Ефимовна Облонская.
РЖ: По вашим наблюдениям, между переводчиками довольно натянутые отношения?
И.Г.: Смотря у кого с кем. С детства из-за своего социалидиотизма я часто вызываю к себе резко отрицательное отношение. Я не вру, не виляю хвостиком, когда нужно… Я переводила книгу Сноу, в которой говорилось о том, что у таких «взрослых» родителей, как мои (когда я появилась, им было по тридцать девять), рождаются либо дауны, либо очень способные, но социал-идиоты (там, правда, другое слово).
В печати мое имя упоминали два раза, и оба ругали. Особенно мне нравится критика за перевод Диккенса. Над собранием сочинений Диккенса работали киты и двое молодых: Татьяна Максимовна Литвинова и я. Почему Татьяна Максимовна, понятно: отец — нарком иностранных дел, мать — англичанка. Так вот, на мой перевод в первом томе Диккенса была рецензия в газете, фамилию автора не помню, что-то вроде катехизиса: странно, что молодой Диккенс пишет таким суконным языком… А он писал от имени шестидесятилетнего нотариуса — значит, я все правильно сделала. А второй раз критиковал человек, с которым у меня хорошие отношения, но надо было ругнуть. Правда, сделал он это изящно.
РЖ: По-вашему, существует «возраст для перевода»? Ведь, кроме знания языка, нужен жизненный опыт. Или это зависит от человека: если он талантливый, его переводы хороши в любом возрасте?
И.Г.: Да. Кроме таланта нужен опыт. Первые мои переводы меня не восхищают, я следовала канонам.
РЖ: Какой перевод был самым сложным?
И.Г.: Барбара Картленд. Труднее всего переводить бездарные произведения.
РЖ: Зачем переводили? Из-за денег?
И.Г.: В основном из-за всеядности. К тому же эту литературу широко читают. У Сетон-Томпсона, например, есть рассказ «Куропатка с берегов Дона». Когда я переводила Timelife’скую книжку о птицах, оказалось, это вовсе не куропатка, а воротниковый рябчик… Помню, я жаловалась Инне Максимовне Бернштейн: «Подумайте, птица называется трупиал! У Брэма я нашла красноплечего желтушника, а редактор мне назад трупиала поставила». Этот самый трупиал, кстати, — самая распространенная птица в США, но я лишь однажды встретила его в тексте.
РЖ: Не сличая перевод с подлинником, вы можете понять, хороший он или нет?
И.Г.: Я не сужу перевод, не сличив его с подлинником. Винни-Пух — прелестная вещь, но к Милну не имеет отношения.
РЖ: Ну там же сказано «пересказал с английского Б. В. Заходер».
И.Г.: Это не пересказ, а переделка. Почему Винни-Пух? Заходер объясняет: была медведица Винни, а Милн говорит о стадиях развития ребенка. Мальчик назвал медвежонка Winnie-the-Pooh, ему говорят: «Но Винни — девочка», а он логично отвечает: «Winnie-the-Pooh». Потом ему дарят поросенка, кенгуру с кенгуренком — и так родилась игра слов: Кенга и Ру, «Tigger» превратился в «Тигру» (я бы, возможно, написала «Тиггер»)… Заходер с этим не считался, может, от этого перевод и выиграл. Так «Приключения Буратино» Толстого куда веселее итальянского Пиноккио. В моем детстве был Пиннокио, при переезде в Марьину Рощу книжка потерялась. Помню свое возмущение, когда в «Пионерской правде» стали печатать Буратино. А вообще, нельзя считать переводом то, что потеряло авторскую идею.
РЖ: Есть чужие переводы, в которых хочется оставить, все как есть, даже ошибки? Своего рода переводы-примеры?
И.Г.: В «Блеске и нищете куртизанок» у Эсфири, племянницы Гобсека, волосы до полу, черные как вороново крыло, а потом вдруг белокурые… Но Бальзаку можно, такие нестыковки надо оставлять. Читали «Франсуаз» Мопассана в переводе Толстого? Он изменил смысл, у него другая концовочка. Тем, кому интересен Толстой, важна его трактовка, но тому, кто хочет знать Мопассана, нужен другой перевод.
РЖ: Бывают хорошие переводы плохих произведений?
И.Г.: Если перевод такого произведения очень хороший, значит, это переделка. Однако часто вопиющие ошибки бывали по вине издательства. Например, по-русски роман Нараяна назван «Художник малюет вывески». Между тем герой влюблен в свое дело, выписывает все буковки и неоднократно говорит о себе: «Я не художник, я каллиграф». Я бы назвала роман «Мастер по вывескам».
Кстати, название часто настраивает совсем на другой лад, как получилось с переводом названия фильма «Римские каникулы». Ведь «Roman holidays» — это умирающий на арене гладиатор.
«Для меня перевод — цель, а не средство»
РЖ: Вы перечитываете свои переводы? Может, сейчас перевели бы что-то иначе?
И.Г.: Не дают перечитывать. Вот лежит Стивен Кинг с двумя страшнейшими опечатками (например, имя Свами превратили в «с вами»). При переиздании я их исправила, а в типографии сделали с прежнего набора.
РЖ: Это была ваша идея перевести книгу?
И.Г.: Меня долго уговаривали. А оказалось, книга изумительная, я потом рыдала: «Спасибо, что дали». Мои знакомые, которым по 50 лет, прочитали ее за ночь: «Это о нас». В ней отражено другое произведение Кинга, я об этом только недавно узнала. В том переводе, например, «разрушители», а у меня «ломатели», это слово больше подходит.
Сейчас я перевожу книги, которые словно обо мне и для меня. Скажем, «Перст указующий» блистательного английского историка Йена Пирса. Автор знает, о чем пишет. А вот, допустим, Джек Лондон в «Морском волке» не замечает психологического ляпа. Героев в лодке носило три дня, прежде чем выкинуло на берег: она причесывалась, и я отворачивался, чтобы не трогать ее целомудрие. А что же он делал, спрашивается, когда она справляла большую нужду?! Не так давно переиздали смешную «Шхуну, которая не хотела плавать» Фарли Моуэта: герой с будущей женой плавают вокруг Нью-Фаундленда. На шхуне удобств никаких: вдруг я услышал сильный всплеск. За неимением гальюна Клара села на перила и свалилась за борт… Как-то покойную королеву-мать, которая много занималась общественной деятельностью, спросили: «Что вы посоветуете человеку, вступающему на этот путь?» — «Увидев унитаз, воспользуйтесь им».
РЖ: Вы говорите, что кроме перевода ничего не умеете, но все-таки чем бы занимались, если бы не перевод?..
И.Г.: Была бы плохой учительницей английского. В переводе я нашла себя. А вообще мечтала лежать на берегу реки с книжкой, есть клубнику и периодически купаться.
Переводчик берет знания отовсюду. В романе «Взгляни на дом свой, ангел» у актеров немого кино руки и лица выкрашены в желтый цвет. Я вспомнила, как мой старший брат, работавший на Мосфильме оптиком, рассказывал, что там все ходят в желтых манишках. Оказывается, желтый цвет в черно-белом кино дает белый.
РЖ: Наверняка, за пятьдесят лет вам встречались в тексте темные места. Что вы делали в таких случаях?
И.Г.: Автор пишет о том, что знает, а переводчик, как говорил Александр Иванович Смирницкий, должен знать, куда посмотреть. У меня много справочников. Словарь Фасмера нужен редко, а книги о путешествиях, археологии и т.п. часто.
РЖ: После какой-то книги вы подумали: «Теперь я настоящий переводчик!», ну, или что-то менее пафосное?..
И.Г.: Никогда не думала на эту тему. Мне повезло: за деньги государства меня учили на конкретных вещах изумительные редакторы, люди огромной культуры — Мария Федоровна Лорие, Вера Максимовна Топер… Иногда я взбрыкивала, когда, скажем, Вера Максимовна хотела заменить «брави» на «лихих людей», а дело происходило в Венеции… Четыре листа Диккенса я перевела за две недели, была как пьяная, но сдала в назначенный срок. Мне, начинающему переводчику, Мария Федоровна сделала четыре поправки, из этого я заключила: перевела как надо. А до 18-ти лет иностранных языков я не знала, читала и перечитывала русскую классику, Гоголя помнила наизусть.
РЖ: В советское время было принято разжевывать непонятные места или оставлять, как есть?
И.Г.: Надо понять логику текста. Для Оскара Уайльда важны кружева слов, и он подгоняет под них смысл; для Фолкнера поток сознания. Вероятно, точки и большие буквы в переводе «Шума и ярости» Сороки поставили редакторы.
Для героя Фолкнера не существует «мне» — только «моя рука пришла, моя рука ушла»… В рецензии на мой перевод было написано: «Можно трудного Фолкнера перетолковать так, чтобы поняли инженер и домохозяйка?» Можно, но это будет не Фолкнер. Как и Гулливер, которого я читала в переложении для детей, совсем не то, что в оригинале. Что касается имен дяди и племянницы, Квентин и Квентина, восемь страниц нельзя понять, о ком речь. Я сдалась на пятой, потому что из прошедшего времени («was») никуда не прыгнешь: «был» — «была». А мне говорят, что этого нельзя делать, тогда как Фолкнер ради этого писал!..
В моем переводе «Пионеров» Купера первые поселенцы в графстве Нью-Йорк видят с холма огромную равнину, «некоторую часть ее занимало озеро», но озеро не укладывалось в текст. Потом я поняла, что озеро — это вся равнина, зимнее занесенное снегом озеро, и все встало на место.
Все нормальные дети хотят быть актерами, я — тоже. Перевод — это актерство, если переводить по-настоящему. Вот вам пример: мы жили в маленькой комнате, на диване сидит муж с гостями, сбоку письменный стол с машинкой, я вдруг начинаю биться головой об стол. Он говорит гостям: «Не обращайте внимание». Это меня Мария Федоровна Лорие научила проигрывать, как идет перевод.
РЖ: В этот момент вы про себя прочитывали текст?
И.Г.: Не только. Главное: образ, логика и то, что хочет автор. Редактируя рассказы Диккенса из его журнала, в одном рассказе я написала «пунцовые губки». На что мне сказали: «Пунцовые губки» — это так пошло". А в середине XIX века так писали — и читательницы млели.
РЖ: Бывают непереводимые книги?
И.Г.: Да. Я считаю, серия про Дживса непереводима, там Вудхаус использует свой жаргон, а в серии про Псмита его довольно мало. Или, к примеру, жаргон кокни, когда вся соль именно в нем, поэтому «Пигмалион» Шоу не очень переводим. Игру слов можно придумать, иногда отходя далеко от текста, но при этом сохраняя суть. Когда не было новых книг, тем более детективов, я перевела вслух около 50 романов Кристи. А серию про Псмитов раз пять читала знакомым по-английски: каждый раз долго хохочу, они на меня смотрят и тоже начинают смеяться, я что-то выдавливаю, и все довольны.
Вудхаус широко пользуется цитатами, причем одними и теми же. Например, «как сказал поэт такой-то», поэтому, встречая очередную цитату, вставляю ее из этого поэта в текст. Главное — юмор, чтобы не отвлекаться на примечания внизу страницы. Фраза: «Вы сравнитесь в веках с сэром Рэйли» встречается у него раз десять, английскому читателю понятна эта аллюзия, а нашему нет, поэтому я добавила «который бросил под ноги королеве свой плащ». Англоязычный читатель понимает, что название романа Фолкнера «The Sound and the Fury» отсылает к строке из «Бури» Шекспира. Конечно, точнее было бы перевести «Тот звук и та ярость», но русскому уху это ничего не говорит.
Вообще, при переводе надо учитывать вес английского и русского выражений. Например, «What do you mean?» переводят «Что вы хотите этим сказать?» — а тут все зависит от контекста: «То есть?», «А?», «О чем вы?», «Ну и что?»…
Кстати, интересна жизнь ошибок. Чтобы выстрелить, что вы делаете с курком?
РЖ: Нажимаю.
И.Г.: Если бы все киллеры жали на курки, никого бы не убили. Курок взводят, потом нажимают на спусковой крючок, собачку, и спускают курок. В дореволюционном Майн Риде на курок жмут, а в седьмом классе по военному делу нам дали в руки винтовочку — оказалось, его взводят и спускают. Так писать длинно и неудобно, поэтому в переводе я обычно «спускаю курок», а «нажимаю», если это оговаривается специально.
Хотите историю происхождения слова «бистро»? Во всех кроссвордах пишут, что мы подарили это слово французам. Я усомнилась. Когда русские были в Париже в 1814 году, кто ходил в ресторан? Не знаю насчет казаков — читайте блистательного Тынянова. Когда император увидел, что двое гвардейцев вошли в кабак, то пришел в ужас: пусть граф Орлов ворует, но он один, но если вся армия пойдет в кабак, кто защитит Россию?! Предположим, ходили казаки в ресторацию. Как русский поторопит гарсона? «Быстрей», «быстро»? В «Словаре языка Пушкина» есть слово: «живо». Он бы сказал: «Живей, братец». Зачем человек ходил в кабак? Посидеть, поговорить по душам, значит, бессмысленно кричать «быстро». У Флобера, Стендаля, Бальзака найдите «бистро», оно появляется только во времена Мопассана. В «Rober’е» указано, что это «слово появилось в 1880 годах, происхождение неизвестно. По-видимому, в честь хозяина первого подобного заведения».
Почему самое блестящее кино не передает глубину произведения? Получается либо иллюстрация, либо искажение Я вычитала про этот закон в книге об искусстве кино: из хороших произведений всегда получаются плохие фильмы, а лучшие фильмы — из второстепенных. «Рождение нации» Гриффита поставлен по второстепенному романчику.
РЖ: Было ли такое: вы долго бились над каким-то местом и, в конце концов, придумали удачный, интересный вариант?
И.Г.: Наверное, но сейчас не вспомню. Бывало, застряну на какой-то фразе, а утром на свежую голову приходит вариант перевода.
Для меня перевод — цель, а не средство. Видите, как я работаю? Под рукой «Американа», цитатник, латинский и технический словари, «История костюма»… Все справочники сильно растрепаны.

permalink | темы: афоризмы, гунфу, книги, личности, лучшее, переводчики, пиво, стимпанк, фэнтези // [ source ]

Леонид Фёдоров - Вьюга

Виктор Солло — Совпалыч
661 days ago (18.04.2010 17:54)

По наводке Дмитрия Гайдука скачал и прослушал аудиокнигу Виктора Солло «Совпалыч». Гайдук намекает, что это псевдоним, но тщательно скрывает имя автора. Предположу, что это Светлана Мартынчик и Игорь Стёпин, пишущие под псевдонимом Макс Фрай. На эту версию указывает сочетание Одессы и Варсонофьевского переулка. Индийская же тема намекает, что авторы обращались за консультациями к самому Гайдуку.

Ничего другого этого творческого тандема не читал, и как-то до сих пор не тянуло

Я современников всё равно не читаю, — отмахнулся Журавлёв, — сам современник. [Совпалыч. Глава 8]

но тут мне явно представляется случай вернуть Максу Фраю комплимент 10-летней давности.

Книга очень забавная, легкая, переполненная аллюзиями, демонстрирующая энциклопедические познания автора. Совпадений, которым посвящена книга, я в ней нашёл более, чем весьма. От мест и событий своей жизни, до всяческих приколов, которые в своё время и сам придумывал; единственное, чему осталось лишь завидовать — это «Шорты, шторы, шпроты».

Странен выбор имени для одной из героинь — Кирхен. Kirchen — это с немецкого, «церкви». Человеческого имени такого нет. Если не считать двух испанских кобзонов сладкоголосых, но у тех — фамилия всё же. Созвучное имя звучит, как Кирстен.

Улица Оловянная в районе Сокол — это всё же улица Алабяна. В духе романа был бы такой непринуждённый прикол, но тот же Варсонофьевский и прочие топонимы ведь не изменены.

Алимов и Клейн — это те самые Алимов и Клейн, которых я знаю?

В 16 главе Совпалыча появляется китаец по имени Ру. В китайских именах не бывает звука «р».

В конце 12 главы: «…по Большому мумбайскому кругу, как назвал…» Тогда, в Индии 40-х годов, и до недавнего времени оно было «бомбейский».

Саблин на лодке — курсант. Странно это, по выходу из учебки, в боевом походе он должен быть уже матросом.

Ближе к концу диктор читает «пЕньковый». Надо «пенькОвый», тут же не про пенковые трубки из Meerschaum. Но это всё мелочи. Самое гнусное, что допускает диктор — там же, ближе к концу книги вдруг без предупреждения начинает кричать на тройной громкости, пытаясь передать экспрессию персонажей. Если слушать в наушниках — это уже за болевым порогом.

Общее ощущение: «Совпалыч» весьма порадовал. Макс Фрай — Джойс современной русской словесности.

permalink | темы: дикторы, книги, личности //

Виктор Солло - Совпалыч

Книги о том, как писать книги
657 days 23 hours ago (21.04.2010 18:20)

Аристотель — Поэтика
Джон Рональд Руэл Толкин — О волшебных сказках
Джозеф Джон Кэмпбелл — Герой с тысячью лицами
Джеймс Джойс — Улисс
Стивен Кинг — Как писать книги
Джей Рубин — Харуки Мураками и музыка слов

permalink | темы: книги //

Synthia Schloss - Red rose

Тойнби — Цивилизация перед судом истории
536 days 16 hours ago (21.08.2010 01:22)

Тойнби — Цивилизация перед судом истории
аудиокнига
читает Вячеслав Герасимов

Несмотря на блистательность Герасимова, как чтеца, такой тип книг — не для него. Тойнби крайне словообилен, и пока при подобном темпе чтения тезис будет завершён — успеешь предугадать его, найти пару контраргументов и подумать о чём-то отвлечённом. Но это уже в первую очередь слабость автора — лаконизма Тойнби явно не хватает. Каждую мысль он предваряет и сопровождает таким количеством вводных, балластных слов, что начинаешь догадываться: платили ему в англосаксонской традиции — за каждое слово текста и минуту лекции.

Но что гораздо хуже, Тойнби — блистательный демагог, занятый чем угодно, только не выяснением истины. Он совершает такое количество логических ошибок и подмен, что уже через какое-то время становится неинтересен: в такой манере и я могу писать многотомные сочинения, постулируя любое, что вздумается, и обосновывая это, чем придётся.

Классическая логическая фигура Тойнби — ignoratio elenchi. «Я считаю, что дело обстоит так» — заявляет он. Ему хочется поверить на слово, ибо мужик неглупый, эрудированный, с живым мышлением, да к тому же оратор хороший. Однако критическое мышление таких вольностей себе не позволяет, и тут же, не успел диктор дочитать тезис, выдвигает пару контраргументов. То есть, может быть Тойнби и прав, и дело обстоит именно, как он говорит — но тогда необходимо указать на несостоятельность этих контраргументов, либо хотя бы привести веские доводы в пользу тезиса. И всякий раз ожидаешь этого доказательства. И всякий раз его не происходит. Вместо этого Тойнби развивает свою мысль, делая из базового постулата далеко идущие выводы. Но постойте — возражает критическое мышление слушателя — это же колосс на глиняных ногах, он внушителен и богато украшен риторическими приёмами, но в его основе — весьма спорное, субъективное утверждение, высказанное так, будто автор, со всей своей эрудицией, не знает, или нарочно игнорирует несколько общеизвестных фактов. Так может быть, он всё-таки сейчас обоснует свою уверенность? И, о чудо, после трёх минут плутания по древу выводов из сомнительного постулата, Тойнби вдруг наконец возвращается к самому началу, и выдаёт своё фирменное ignoratio elenchi: «Вот видите, как всё здорово? А считаю я так, потому, что [учёные не знают, жили в Микенах мыши, или нет | на небе много звёзд, но только если нет облаков | природа человека весьма порочна и будет таковой всегда | Зенит — чемпион ]».

Что характерно — это у него не энтимемы, а именно non sequitur.

Если Тойнби честен — возможно, он сам становится заложником своей неверной процедуры построения фраз, где стремление нагородить побольше цветастостей речи уводит его от необходимости перепроверять логическую связь и искать слабые места в собственных построениях. Формат должен быть иной, последовательный: 1) мы наблюдаем это, странно, не так ли? 2) я объясняю это таким смелым образом 3) в пользу этого объяснения говорят такие относящиеся к делу факты 4) можно и возразить, и даже выстроить совсем иную теорию 5) однако все конкурирующие теории менее стройны и обоснованы. И только тогда: 6) таким образом, поскольку мы находим это наиболее правдоподобным, давайте рассмотрим к какие разносторонним выводам это может нас привести.

И всё же, Тойнби — приятный собеседник, мыслящий в достойных направлениях и свободный от догматической зашоренности, в целом принятой в обществе. Более того, едва начав знакомиться с его работами, я был в восторге от того, что некоторые мои находки, сугубо личные размышления о мире и цивилизации, оказывается, в точности так же помыслил кто-то за полвека до меня.

permalink | темы: история, книги, личности, философия //

Водопад имени Вахтанга Кикабидзе - Гадство-паразитство