На днях задался целью собрать все более-менее достойные фильмы про Вьетнамскую войну. Не отрывочную документалистику, но и не голливудщину. Интересуют фильмы, передающие ощущения того времени и места. Весьма необычного, к слову.
Таких фильмов мало, но тем ценнее те, что есть.
Особенно удручает, что в перечне американских фильмов о войне во Вьетнаме большую часть занимают фильмы вовсе не о войне во Вьетнаме, а о нелегкой адаптации ветеранов к последующей жизни на граждане. Флагман данного поджанра — это всеми нами горячо любимый «Рэмбо — Первая кровь». Хороший фильм, но совсем не про Вьетнам. Да и оригинальный Рэмбо — ветераном Корейской кампании был.
За основу списка взял уже известные Platoon и Apocalypse Now. К ним добавил Full Metal Jacket, хотя подобно Хэсфорду не вполне понимаю, как можно было доверить экранизацию этой книги Кубрику. Потом Good Morning, Vietnam, ибо наслышан был о его некоторой культовости.
Потом Hamburger Hill ’1987, The Siege Of Firebase Gloria ’1989. Ну и для контраста, The Green Berets ’1968 с Джоном Уэйном, но это чисто из-за референсов на него у Хэсфорда.
Сразу же набрел на список в Википедии: [ >>>
] буду по нему потихоньку продвигаться, отсматривая то, что заинтересует, и оставляя здесь рецензии.
А пока опишу фильм, который уже было собрался добывать следующим в коллекцию, как вдруг застал его показ по телевизору.
We Were Soldiers (Мы были солдатами) с Мелом Гибсоном в роли подполковника Мура.
Ожидал увидеть чистый Голливуд, но потом вдруг к своему удивлению обнаружил подробности, похожие не на выдумку сценаристов, а на реальные события, стал копать глубже и выяснил, что фильм полностью основан на реальных событиях, без малейших отступлений. А конкретно: на мемуарах Мура (We Were Soldiers Once… And Young by Harold G. Moore and Joseph L. Galloway) об этом, одном из первых серьезных боев Вьетнамской войны между Вьетнамской народной армией и Американской народной армией.
Там конечно этики понамешано густо, но… если бы не одно но… Вот такой момент, как жена Мура, разносящая похоронки своим подругам, потому что правительство не придумало ничего лучше, чем посылать их с таксистами — это не голливудский сценаристский пафос, а так было на самом деле. И всё остальное, что выглядит слишком уж героическим и эпическим, все было.
Мур в своих мемуарах писал, как было. А фильм снят точно, как он писал. До деталей.
Для тех, кто по привычке увидел в фильме пропаганду американских ценностей и прочую сугубую идеологию: да, идеологии там хватает, но это идеология не вполне американская. Она наша общая, и завязана на многие моменты, которые человечество выкристаллизовывало в мораль на протяжении десятков и сотен поколений. Сравнить к примеру, молитву Мура и письмо девушке очкастого. И флажок, который генерал Ан втыкает обратно. Или вот, повторяющаяся в конце для тупых рефреном мысль, с которой фильм начался: «Жаль, что не всех поубивали. Из-за этого погибнет немыслимо больше». И много прочего.
И еще, для ненавистников пресловутой американской идеологии, фильм подчеркнуто антиурапатриотичен и антивоенен, в нем опять же настойчиво раз за разом повторяются сцены нанесения бойцам повреждений, несовместимых с продолжением жизни, карьеры и успеха у девушек. За обилие которых фильм упрекают в бессмысленной жестокости. 305 убитых и 524 раненых, и полторы тысячи погибших вьетнамцев — это не сценарист придумал, это в жизни было… И, кроме визуального, на вербальном уровне также постоянно повторяются такие сентенции, что непонятно, куда смотрит Министерство Мира и Министерство Правды.
Так что фильм We Were Soldiers — как раз вполне то самое кино про Нам, которое я искал: чтобы был не отрывочный видеоряд; но, с другой стороны, чтобы то, что на экране — было максимально точным воссозданием реальных событий.
И еще, доктрина мобильной войны, которую Армия США успешно опробовала во Вьетнаме, подана все с той же дидактической повторяемостью. И в начале фильм весьма напоминает концепцию Мобильной пехоты Хайнлайна, что, в сочетании с его же стилем героического морализаторства так и вообще наводит на мысль: «Вот она настоящая экранизация Starship Troopers, тогда как то, что слепил Верховен — скорее попытка осмысления антитоталитарных дистопий XX века и комиксов».
Кризис всемирной паутины, о котором так долго говорили большевики, наступил. Наступил никем почти незамеченный.
Технически и финансово — всё отлично.
Интернет наконец стал доступным для всех, и условно бесплатным притом. И быстрым. Удивительная штука, безотказная, как часы отца Бутча. Это технически.
Финансово: наконец, не прошло и десяти лет — прошло уже на самом деле — бизнес проснулся и заметил, что сайты не просто самый эффективный рекламный формат, а такой, что все прочие имеет смысл использовать лишь как вспомогательные. И постепенно наращивает объем инвестиций в этом сегменте. Правда, такими темпами лет 10 еще пройдет, пока рекламодатели станут более-менее адекватны уровню предложения.
Но кризис не в этом. Кризис в контенте.
Так уже было с художественной литературой и телевидением.
Появлялась новая информационная технология: типографии, радиостанции — и следом вырастало поколение талантливых авторов, и творческих коллективов, создающих под нее произведения. Выражаясь современными терминами: контент. То же и с интернетом…
А потом этот энтузиазм проходил, и на смену авторам, заинтересовавшимся новым форматом и творившим в нем за символическую плату, приходят коммерсанты, которым формат уже совсем не интересен — им вообще ничего не интересно, кроме денег. И они наполняют формат второсортными и третьесортными поддельными продуктами. Тем, что принято называть «попсой».
И всё, новый формат из культурного феномена превращается в машинку для производства денег.
Вот это и происходит сейчас с интернетом в самой явной форме.
В 1998 году интернет был полон некоммерческими и качественными авторскими ресурсами, представительствами крупных и умных компаний, и «домашними страничками» с анимированными гифами и звуками шарманки в формате midi при загрузке.
Теперь доля компаний выросла максимально. Уже не только весь крупный и средний, и малый бизнес, но каждый лавочник, не имея даже толком юридической регистрации, создает сайт под свою вымышленную фирму. В первую очередь это относится к сегменту продаж электроники и бытовой техники.
Домашние странички переродились в блоги. Больше не надо знать HTML и CSS, достаточно скачать бесплатный движок для блога.
А авторы некоммерческих сайтов, отступив под напором лицемерных «борцов за копирайт», отсутствия финансовой отдачи, которая компенсировала бы им выполняемую работу, переключилась на другие, более rewarding виды деятельности, на создание тех же «коммерческих сайтов», цель которых — не в создании, сборе и систематизации полезного контента — для чего военная технология интернета и была отдана обществу, и что так ловко продолжается в Википедии, за что мы ее особенно и любим — а тупо в зарабатывании денег предоставлением посетителям низкокачественного контента, информационного мусора, вперемешку с навязчивой рекламой.
То же самое, чем стало радио, телевидение и литература.
Каждый год выпускаются сотни книг, снимаются сотни телепередач, создаются сотни новых сайтов — а стоящих из них единицы.
Но в телевидении и книготорговле, несмотря на засилие «авторов-коммерсантов», появляются действительно интересные произведения. Нет-нет, да и возникнет новый талант. Вон, Квентин наш Тарантино, как раз тому пример. И после перенасыщения рынка халтурой, уже благодаря авторам-коммерсантам, творцы качественных произведений становятся особенно востребованы.
Интернет только вошел в кризис понижения качества контента. Ремиссия наступит нескоро. Но дефицит качественного контента уже ощущается крайне сильно. И в итоге выиграют те, кто сейчас будет, вопреки общим тенденциям отрасли, ориентироваться на создание качественного контента, а не на неграмотные переводы с английских сайтов, копипастинг и, введу еще одно ключевое понятие: «контент для тупых», который сейчас составляет чуть ли не треть всего контента.
Еще одно есть явление в этой области, которое я не упомянул раньше: «самогенерирующийся контент», то есть форумы, комментарии и пользовательские колонки. Для владельца ресурса это — самые идеальные условия работы. Самому генерировать контент не надо, достаточно набрать пользователей и пожинать плоды от рекламы. Но, этот формат не так прост, как рассчитывают владельцы ресурсов. Он требует проводить очень грамотное модерирование. Есть конечно, такая уловка как «кроссмодерирование», когда в роли модератора может выступить любой другой зарегистрированный посетитель сайта (обычно, рейтинговая система оценки записи) — но даже при самой удачной реализации кроссмодерирования оно снимает лишь обузу микроменеджмента, оставляя необходимость стратегического управления сообществом.
Цель такого управления должна заключаться все в том же: в повышении качества самогенерирующегося контента до максимального уровня. Сейчас же зачастую форумы и прочие зоны пользовательского авторства, отражают уровень не редактора, отбирающего лучшее в номер, а среднего человека с улицы, который пишет не потому, что ему есть что сказать, а просто потому, что ему хочется что-нибудь написать. То есть все тот же «контент для тупых», или, как говорил Сократ: «это же не знания, это мнения; мнения неинтересны».
Итог. Чем дальше существует интернет, тем больше в нем мусора. И уже сейчас мусора столько, что через него становится не продраться. Это проблема, и для самого формата в первую очередь, потому что формат, который не смог преодолеть энтропию, вымирает, как вымерли газеты Правда и Советская Россия. А генерировать не мусорный контент могут только авторы, 1 — талантливые, 2 — оплачиваемые. Над этим стоит задуматься тем, кто сейчас пытается серьезно утвердиться на этом рынке, вместо того, чтобы следовать общим тенденциям. Идти вместе со всем стадом — не значит идти в нужном направлении. Особенно, когда стадо идет к пропасти.
Создавайте уникальный контент, полезный, нужный людям. Контент, которого больше нет нигде — это единственное конкурентное преимущество в интернете.
Надо же, какое дело… О Павле Крусанове впервые узнал из посвящения одной песни с кассеты квартирника Цоя: «Павлу Крусанову». Потом узнал, что он писатель. А теперь вот случайно прочитал один рассказ.
Мыслей много. Среди прочих: есть такие места на земле, куда словно падает пятно солнечного света, и вдруг все освещает там, делает ярким, настоящим; навсегда. Потом тучи снова заслоняют солнце. И остаются лишь те, освещенные.
И еще: если мысли, которые привык считать своими тайными находками, непонятными никому из окружающих, вдруг услышишь от другого — это хороший знак. Значит это не только твои мысли и с тобой они не умрут. Более того, возможно, когда-нибудь именно такое, существенно более тонкое и точное восприятие мира может стать всеобщим. Это и будет город над небом.
Павел Крусанов Сотворение праха
Иван Коротыжин по прозвищу Слива, хозяин книжной лавки на 9-й линии, сидел у окна-витрины, умудренного пыльным чучелом совы, и изучал рисунки скорпиона и баллисты в «Истории» Аммиана Марцеллина. Гравюры были исполнены с необычайной дотошностью — исполать евклидовой геометрии и ньютоновой механике. «Должно быть, немец резал», — решил Коротыжин, копнув пальцем в мясистом носу, действительно похожем на зреющую сливу. За окном прогремел трамвай и сбил Коротыжина с мысли. Он отложил книгу, посмотрел на улицу и понял, что хочет дождя.
Утро было сделано из чего-то скучного. Большинство посетителей без интереса оглядывали прилавок и книжные стеллажи, коротая время до прихода трамвая. Трое купили свежезавезенный двухтомник Гамсуна в несуразном голубом переплете. Мужчина, похожий на истоптанную кальсонную штрипку, после нервного раздумья отложил «Философию общего дела», предпочтя ей том писем Константина Леонтьева. Сухая дама в очках, залитых стрекозиным перламутром, долго копалась в книжном развале на стеллажах, пока не прижала к отсутствующей груди сборник лирики Катулла — «Academia», MCMXXIX…
Коротыжин достал из-под прилавка электрический чайник и вышел в подсобку к умывальнику. Сегодня он работал один — Hурия Рушановна, счетовод-товаровед, отпросилась утром на празднование татарского сабантуя. Вернувшись в лавку, Коротыжин застал в дверях круглоголового, остриженного ежом парня в лиловом спортивном костюме. Суставы пальцев на руках физкультурника заросли шершавыми мозолями.
- Привет, Слива, — сказал парень. Коротыжин оглядел посетителя вскользь, без чувства. - Чай будешь?
Парень обернулся на застекленную дверь — лужи на улице ловили с неба капли и, поймав, победно выбрасывали вверх водяные усики. - А коньяку нет? - Коньяку?.. — Коротыжин нашел под прилавком заварник и жестяную кофейную банку, в которой держал чай. — Коньяку нет. Зато чай — настоящий манипури. Последний листочек с утреннего побега… Собирается только вручную — прислал из Чаквы один пламенник… - Кто прислал? — Парень развязно оплыл на стуле. - Есть такая порода — пламенники. Это — самоназвание, иначе их зовут «призванные». Живут они сотни лет, как библейские патриархи, и способны творить чудеса, как… те, кто способны творить чудеса.
Парень ухмыльнулся и, не спросив разрешения, закурил. - Я знаком с одним призванным, — сказал Коротыжин. — Он купил у меня «Голубиную книгу» монашеского рукописного письма и запрещенные для христиан «Стоглавом», богоотреченные и еретические книги «Шестокрыл», «Воронограй», «Зодчий» и «Звездочет». — Он рукавом смахнул со столика пыль. — А когда пламенник увидел «Чин медвежьей охоты», то зарыдал и высморкался в шарф. Я дал ему носовой платок, и с этого началась наша дружба. Он кое-что рассказал о себе… — Коротыжин вдруг встал, подошел к двери и вывесил табличку «обед». — Дар обрек его на скитания. Живи он, не сходя с места, — при его долголетии в глазах соседей он сделался бы бесом, ведьмаком. Каких земель он только не видал… Hо при том, что живет он куда как долго и может творить чудеса, он остался человеком. Я видел, как он смеется над августовским чертополохом, покрытым белым пухом — будто намыленным для бритья, как кривится, вспоминая грязных татарчат в Крымском ханстве Хаджи-Гирея — они позволяли мухам кормиться у своих глаз и губ. Словом, все-то ему известно: страх, усталость, радость узнавания… - Слива, ты заливаешь, — сказал парень и осклабился. - Сносная внутренняя рифма, — отметил Коротыжин. — Первый раз он попал на Русь давно и, должно быть, случайно. А может, и нет — он всегда был любопытен и хотел иметь понятие о всех подлунных странах. Он говорил, что это понятие ему необходимо, дабы провидеть будущее… Вернее, он говорил: вспомнить будущее. Такая сидит в нем вера, что, мол, время мертво, и в мертвой его глыбе давно и неизменно отпечатаны не только судьбы царств, но и извилистые человеческие судьбы. А чтобы понять их, следует просто смотреть вокруг и запоминать увиденное… Словом, выходит, будто судьба наша не то чтобы началась, но уже и кончилась. Hе такая уж это и новость… — Из-под крышки заварника в лавку потек горький аромат высокосортного манипури. — Он был звонарем в Hовегороде, юродом в Москве, воинским холопом при владимирском князе, бортником под Рязанью, лекарем у Димитрия Шемяки, бил морского зверя на Гандвике, ходил на медведя в ярославских лесах, кочевал со скоморохами от Ростова до Пскова — всякого покушал… Он даже уходил в монастырь, в затвор. Hо отчего-то пошла среди чернецов молва, будто чуден он не по дару благодати, а диавольским промыслом. Что-де под действием беса говорит он по-гречески, римски, иудейски и на всех языках мира, о которых никто никогда здесь прежде не слыхал, что бесовской силой чудеса исцеления являет, с бесовского голоса прозорлив и толкует о вещах и людях, ранее никому не ведомых, что освоил все диавольские хитрости и овладел пагубной мудростью — умеет летать, ходить по водам, изменять свойства воздуха, наводить ветры, сгущать темь, производить гром и дождь, возмущать море, вредить полям и садам, насылать мор на скот, а на людей — болезни и язвы. Hе все, разумеется, но многое из этого он действительно умеет…
Какой покой наступает, когда думаешь, что цвет детства — цвет колодезной воды, вкус детства — вяжущий вкус рябины, запах детства — запах грибов в ивовой корзине. Как делается в душе прозрачно и хорошо. Hо об этом почти никогда не думаешь. А говоришь еще реже. Потому что это никого не касается. Все равно что пересказывать сны… А они здесь удивительно раскрашены. Красок этих нет ни в сером небе, ни в бедной природе, ни в реденьком свете чего-то с неба поблескивающего. Hо не убогость дня рождает цвет под веками — много в мире убогих юдолей, длящихся и в снах. Hе красками, но мыслями о красках пропитано это место. Кто-то налил по горло в этот город ярчайшие сны. Я вижу, как идет по тротуару Среднего Hурия Рушановна. Она погружена в обычное свое дурацкое глубокомыслие. Вот достает она из сумки банан, гроздь которых я подарил ей по случаю татарского сабантуя, и неторопливо сама с собой рассуждает, немо шевеля губами, что Антон-де Павлович Чехов, не-дай-бог-пожалуй-чего-доброго, был германо-австрийским шпионом, ведь последними словами, которые произнес он перед смертью, были: «Ихь штербе» — «Я умираю». «Hет, — думает Hурия Рушановна, — фон Книппер-Чеховой не по зубам вербовать классика. Вероятно, Антона Павловича подменили двойником на Сахалине или по пути туда-обратно».Счетовод-товаровед удивляется прыти колбасников и, обходя лужу, словно невзначай роняет на асфальт у дома, где живет герой моего сна, банановую кожурку. Колготки на суховатых икрах Hурии Рушановны забрызганы капельками грязи. А вот дворник Курослепов — циник и полиглот. Он знает три основных европейских языка плюс португальский и латынь. Курослепов уверен, что лучшие слова, какие можно сказать о любви, звучат так: «Фомин пошел на улицу, а Софья Михайловна подошла к окну и стала смотреть на него. Фомин вышел на улицу и стал мочиться. А Софья Михайловна, увидев это, покраснела и сказала счастливо: „как птичка, как маленький“». Эти слова написаны на обоях его комнаты, над кроватью. Курослепов метет тротуар у дома, где живет герой моего сна, который еще не появился, который появится позже. Метла брызжет в прохожих жидкой грязью. Банановая кожурка не нравится дворнику, он сметает ее за поребрик, едва не налепив на замшевый ботинок спешащего господина. Подметая тротуар, Курослепов, разумеется, думает, что занимается не своим делом. Мысль весьма чреватая мышью, взращенная расхожим заблуждением, будто человек выползает в слизи и крови из мамы для какого-то своего дела. Hахальство-то какое… Метла и Курослепов исчезают, как кириллические юсы, куда-то за предел сознания, в архетип, в коллективное бессознательное, что ли, — не помню, что за чем. Они сделали свое дело. К тротуару мягко подкатывает девятая модель «Жигулей». За рулем сидит некто, при первом взгляде напоминающий колоду для — хрясь! — разделки туш, т.е. вещь грубую, но в своем роде важную. Однако если остановить здесь скольжение взгляда хотя бы до счета восемь, то на три колода станет шаловливо надутой предохранительной резинкой, на пять — выковырянным из колбасы кусочком жира, а к концу счета — соринкой в глазу, которую и не разглядеть вовсе, а надо просто смыть. Hекто — приятель героя моего сна, который скоро появится. Здесь у них назначена встреча. Они собрались в Апраксин двор покупать патроны для общего — на двоих — пистолета Стечкина. Собственно, цель не важна — пистолета я не увижу, — важна встреча, а причина — почему бы не эта? В той же девятой модели сидит подружка героя моего сна. От бровей до тонированной родинки на подбородке лицо ее нарисовано — губы, словно из Голландии, — тюльпаном, синие ресницы напоминают порхающих речных стрекоз. В среде естественной стрекозы в парники не залетают. Она — наездница, самозабвенная путешественница. Hе раз ночами она скакала в такие дали, что, воротясь, искренне удивлялась — в пути, оказывается, она сменила коня. Герой моего сна об этом не знает, он считает себя бессменным скакуном. Его подружка думает так: «Когда я стану старой, когда голова моя будет сорить перхотью, когда живот мой сползет вниз, когда на коже появятся угри и лишние пятна — тогда я, пожалуй, раскаюсь и стану дороже сонма праведников, а пока моя кожа туга, как луковица, и, как луковица, светится, я буду развратничать и читать Эммануэль Арсан». Некто и наездница с нарисованным лицом встретились еще вчера. Но герою моего сна не скажут об этом. Ему соврут, что они встретились… Впрочем, соврать ему не успеют. А вот и герой моего сна. Он выходит из подворотни походкой человека, который ломтик сыра на бутерброде всегда сдвигает к переднему краю. Контур его размыт, подплавлен, словно я смотрю сквозь линзочку и объект не в фокусе. Импрессионизм. Светлые невещественные струйки стекают по контуру к земле, привязывают его к субстанции, словно это такой ходячий памятник. Свет не течет ни вверх, ни в стороны — герой моего сна заземлен. Кажется, моросит. На миг объект заслоняет девица в куртке от Пьеро — из рукавов торчат лишь кончики пальцев, ногти покрыты зеленым лаком. По странному капризу воображения, персонифицированная Атропос представляется вот такой — хамоватой недозрелкой с зелеными ногтями. Герой моего сна подходит к девятой модели «Жигулей» и, глядя на пассажирку, простодушно поднимает брови. Та в ответ целует разделяющий их воздух. «На-ка, поставь», — говорит некто, протягивая над приспущенным стеклом щетки дворников. Герой моего сна склоняется над капотом. Зеленый ноготок судьбы незримо тянется к нему, не указуя, не маня, а так — потрогать: готов ли? «Поторапливайся, — говорит некто, — а не то умыкну твоего пупса…» — и шутливо газует на сцеплении. Герой моего сна весело пружинит в боевой стойке, как выпущенный из табакерки черт, и тут невзначай наступает на банановую кожурку. Кроссовка преступно скользит, нога взмывает вверх, следом — другая, руки беспомощно загребают воздух, будто он пытается плыть на спине, и герой моего сна с размаху грохается навзничь. Голова с тяжелым треском бьется о гранитный поребрик. Удар очень сильный. На сыром темно-сером граните появляется алая лужица. Пожалуй, в этом есть какая-то варварская красота. Герой моего сна без сознания. Он жив.
- А сам-то? — спросил парень, трудно улыбаясь. — Сам-то веришь в этих… этих… - Призванных? Разумеется, — сказал Коротыжин. — Ты пьешь чай, который прислал один из них. - Кто ж их призвал? За каким бесом? - Кто? — Коротыжин поднес к губам чашку — на глади чая то и дело взвивалась и рассеивалась белесая дымка. — Должно быть, часть той части, что прежде была всем. Как там у тайного советника: «Ихь бин айн тейль дес тейльс, дер анфангс аллес вар». Лукавый язык. На слух — бранится человек, а поди ж ты… Так вот, кто и зачем — это тайна. Знакомый мой пламенник говорил, что таких, как он, — не один десяток и что действует некий закон вытеснения их в особую касту: отличие от окружающих, непонимание и враждебность с их стороны заставляют призванных менять место и образ жизни до тех пор, пока они не сходятся с подобными. — Снаружи неслась водяная кутерьма, брызги от проезжающих машин долетали до стекла витрины и растекались по нему широким гребнем. — Есть у пламенников особое место, как бы штаб или совет, там в специальной комнате на стенах висят портреты, написанные с каждого его собственной кровью. Стоит кому-то открыть тайну, вроде того — кем и зачем призваны, как сразу портрет почернеет. И тогда достаточно выстрелить в портрет или проткнуть его ножом, и пламенник тотчас умрет, где бы он ни находился. - Розенкрейцерова соната… — Парень отпил из чашки и поморщился. — Сахар у тебя есть?
Коротыжин достал из-под прилавка майонезную баночку с сахаром Нурии Рушановны. Сам Коротыжин чай никогда не сластил — он находил, что сахар прогоняет из напитка чудо, которое в нем есть.
- Так вот, — сказал Коротыжин. — Моего пламенника в Московии сильно увлекла медвежья охота. К этому ремеслу он подступил еще в пору бортничества — над крышей колоды подвешивался на веревке здоровенный чурбан, который тем сильнее бил медведя в лоб, чем сильнее тот отпихивал его лапами. Так — разбивая в кровь морду — доводил упрямый зверь себя до изнеможения. Или готовился специальный лабазец — сунет медведь лапу в щель, пощупает соты, а тут — бымс! — захлопнется доска с шипами, и, как зверь ни бейся, погибает дурацкой смертью: разбивает ему ловец задницу палкой, отчего вмиг пропадает медвежья сила… — При известии о медвежьей слабинке парень прыснул в чай. — Я знаю об этом отчасти со слов пламенника, отчасти из книги «Чин медвежьей охоты», которую написал тот же пламенник в бытность свою пестуном у княжичей в Суздале. Разумеется, капканы были баловством — настоящая охота начиналась тогда, когда мужики ловили зайца и с рогатинами шли к берлоге. У берлоги начинали зайца щипать — медведь заячьего писку не выносит — и тем подымали зверя. Вставал мохнач, разметав валежник, на дыбы, и тут кто посмелее, изловчась, чтобы зверь не вышиб и не переломил рогатину, всаживал острие медведю под самую ложечку. Зверь подымал рев на весь лес, а ловец упирал рогатину в первый корень и был таков, — медведь же, чем больше бился и хватался когтями за рогатину, тем глубже загонял острие в свое тело. Оставалось добычу ножами добить и поделить по уговору… Но если упустят ловцы медведя, то нет тогда зверя ужасней на свете — всю зиму он уже не ложится, лютует, ломает людей и скот, выедает коровам вымя… - И долго?.. — Парень сглотнул, будто вернул в глотку грубоватое для слизистой слово. — Долго твой призванный небо коптит? - Вот смотри… — Коротыжин шаркнул к стеллажу и снял с полки пухленький том в шестнадцатую долю листа.
Том был в ветхом кожаном переплете цвета старой мебели, с приклеенным прямо к блоку корешком, настоящими бинтами и желтыми неровными обрезами. Шершавый титульный лист гласил: «Чинъ медв жьей охоты». Шрифт был подтянутый, но чуть неровный, словно часть литер прихрамывала на правую ногу. Далее следовало: «Съ Латынскаго на Россiйской языкъ переведенъ въ Нижнемъ Новгороде . Москва. Въ Типографiи у Новикова. 1788». Авторство указано не было.
- Пламенник написал это в пятнадцатом веке на русском, — сказал Коротыжин. — Впоследствии, проживая в Италии, он перевел рукопись на латынь и преподнес Папе Пию II как документ, позволяющий глубже постичь упрямый оплот греческой схизмы. Книга была издана в папской типографии. С нее и сделан обратный перевод на русский, так как оригинал утрачен. — Коротыжин отложил матово-бурый, в потеках, том. — Ну а что с ним было до пятнадцатого века, пламенник рассказывать не любит. Еще я знаю, что он посильно помогал Пискатору в составлении карты Московии… - А про медведей — все? — Из пачки проклюнулась вторая сигарета. - Отчего же… Казалось бы, что ему медведь — он мог шутя заставить зверя служить себе, лишь начертав в воздухе знак, мог убить его заклятьем, но он хотел испытать над ним не победу своей таинственной силы, а честную победу того, что было в нем человеческим. Завалив с десяток медведей ватагой, пламенник принялся ходить на зверя один на один. Готовился загодя — собирал сколько мог телячьих пузырей и сыромятной кожи, обтягивал ими затылок, шею и плечи, залезал в протопленную печь и сидел там, пока не ссыхались на нем доспехи тяжелой броней. Потом два дня точил широкий обоюдоострый нож, привязывал его крепко-накрепко ремешком к руке, надевал на броню полушубок, подхватывал рогатину и шел к берлоге или на медвежью тропу, где мохнач ревел по зорям. Зверь, чутьем врага узнав, вставал на дыбы и кидался на ловца, — тут впивалась ему в грудь рогатина и сердила до последней меры. Пока медведь свирепствовал, боролся с рогатиной, с корнями вырывал кусты и зашвыривал их в пространство, пламенник укрывался за деревом и караулил удобную минуту. А как подкараулит, заслонит лицо локтем, бросится на зверя и порет ему ножом шкуру от ключицы до клочка хвоста, пока не вывалятся потроха. Страшно, а что делать — отступи только, медведь задерет и высосет мозги. — Коротыжин смочил горло чаем. — Так и действовал всякий матерый медвежатник и так ходил один на один, пока не заваливал тридцатого медведя. А после тридцатого перестает страх бить в сердце, и никакой медведь больше не уйдет и не поломает.
Коротыжин замолчал, щелкнул линзочкой ногтя по чашке и посмотрел за окно, где струи дождя от полноты сил сделались матовыми, непрозрачными.
Мне есть что не любить в жизни — волоски, прилипшие ко дну и стенкам ванны, потные ладони скупердяя, бездарное соитие дневного света с охрой электричества, свое лицо, будто сочиненное Арчимбольдо, воздух, от присутствия известной породы тусклый и излишне плотный. Тем не менее следует признать, что в окружающем пространстве героя моего сна определенно почти не осталось. Он словно бы умалился, стаял, как запотевшее от дыхания пятно на стекле. Hазывая его героем моего сна, я уже делаю усилие, — разглядеть его стоит труда. Разглядываемый — инвалид, клинический дурачок, он живет с семьей своей сестры и совершает странные прогулки, не выходя, скажем, из журчащих удобств. Он спускается под землю, в тайные лабиринты неведомых храмов, блуждает по мерцающим норам, видит черные озера, скрижали с загадочными письменами, уснувших до благодатных времен титанов, горы изумрудов и сторожевых при них котов. А иногда душа его, скрепленная с покинутым телом серебряной ниткой, воспаряет в горние миры и постигает тайное, — но прозрения, как визуальный эффект молнии, повествовательно невыразимы. Случается, правда, что фигурки в шафрановых одеждах, те, что притягивают за серебряную нитку душу, словно воздушного змея, обратно, делают свое дело нерадиво — тогда герой моего сна становится саламандрой, огонь манит его, он — хозяин огня, его дух, но сестре не нравится метаморфоза, и она отправляет саламандру пожить в Коломну, в выходящий окнами сразу на две реки дом. В этом доме полы шестнадцатого отделения покрыты кремовым линолеумом, окна зарешечены, а на обед дают галоперидол и жареную рыбу с трудно отстающим от скелета мя… тем, что покрывает рыбьи кости. Перед обедом гостям позволено клеить в столовой коробочки под наборы пластилина. Героя моего сна к этой работе не допускают, потому что он без всякой меры пьет крахмальный клейстер. Кстати, вечером в столовой можно смотреть телевизор. Информация не заключает в себе облегчения и света — просто что-то же должно быть кстати. Врач, заведующий шестнадцатым отделением, чье лицо мне весьма знакомо, встречался с героем моего сна до того, как тот поскользнулся на банановой кожуре, но оба этого не помнят. Я вижу их встречу так. Весна. Восьмое марта. Пятница, что, впрочем, не важно. Герой моего сна вместе с приятелем, владельцем девятой модели «Жигулей» (он же «некто»), без особого дела едет по Английскому проспекту. Hа углу Офицерской, у кафе-мороженое, машина, клюнув носом, тормозит перед голосующей рукой. Владелец руки и есть зав. шестнадцатым отделением. Машина медленно, решительно не соответствуя бойкой музычке, что насвистывает в салоне приемник, катит по разухабистой Офицерской. Кругом вздыблены трамвайные рельсы, гнилые обломки шпал, разбросаны невпопад бетонные кольца и прочая канализационная бижутерия. Слово «ремонт» зловеще щетинится во рту, из нейтрального становится едким, как скипидар, — не произнося, его следует выплюнуть. «Это не улица, — говорит некто, — это рак матки, это запущенный триппер». — «Таков весь мир, — говорит зав. шестнадцатым отделением, мотаясь на кренящемся сиденье из стороны в сторону. — В общем-то, весь мир похож на старый лифт, в котором нагадил спаниель, наблевал сосед Валера и семиклассник с четвертого этажа нацарапал голую бабу, но лифт, тем не менее, ездит вверх-вниз». Машина наконец сворачивает на Лермонтовский и по мокрому, лоснящемуся асфальту — на вид ему, вроде бы, следует пахнуть дегтем, — мимо витого, как раковина, шелома синагоги, мимо обескрещенных луковок (церковные луковки, в вас поволжский немец разглядел символ луковой русской жизни) церкви Священномученика Исидора Юрьевского, рассекая перламутровую весеннюю дымку, летит к Садовой. «Странно, восьмого марта закрыт музей поэта, написавшего стихи о Прекрасной Даме. Вы не находите это нелепым? — После риторического вопроса следует риторический ответ — зав. шестнадцатым отделением протягивает герою моего сна фотографию. — Вот. Из личного архива. Хотел подарить музею». Фотография наклеена на плотное паспарту, помеченное на обороте овальным штампом: «С.-Петербургъ, „Hенадо“, В.О., 6 линия, 28». От руки орешковыми чернилами, почти не выцветшими в здешней сырости, дописано: «1911 годъ». Hа снимке — павильон фотографического ателье, задник задрапирован тканью, в центре стоит одноногий, в стиле модерн, столик, за которым по одну сторону с выражением удивления на протяжном лице сидит Александр Блок, а по другую, закинув ногу на ногу, выставив из-под брючины вызывающе белый носок, красиво улыбается объективу зав. шестнадцатым отделением. «Вы очень похожи на своего дедушку», — говорит герой моего сна, возвращая снимок. «Здесь каждый похож на себя. — Хозяин карточки обижен, как домочадец, принятый гостем за прислугу. — Мы с Александром Александровичем прошли весь Васильевский остров, прежде чем нашли ателье, которым владел русский — у немцев и евреев Блок сниматься отказывался». Воздух заполняется сухим электричеством, энергией отчуждения, которая относится к влажному электричеству, энергии карнавального амикошонства, как отчество к имени, как веко к глазу — так, вроде бы. Кроме того, первое едва-едва потрескивает, а последнее смотрит по сторонам в поисках чего-нибудь голого. Потом приехали, куда ехали, и пассажир вышел. Зав. шестнадцатым отделением не помнит этой встречи, потому что считает, что его голова не мусорный ящик, но вспомнил бы, подвернись случай (потускневшее, словно оно абажур, под которым с потерей ватт сменили лампочку, лицо саламандры таким случаем не явилось). Герой моего сна не помнит эту встречу, потому что при ударе о гранитный поребрик просыпал сквозь прореху в черепе свою предыдущую жизнь. Он как бы вновь родился, но за грехи — тварью страдающей. Итак, все вроде бы на месте, все расставлены в надлежащем порядке. Чуть смазывает картину муть естественной избыточности жизни, планктон бытия, зыбь параллельных возможностей и необязательности происходящего, пусть их смазывают — без них куда же? Я вижу героя моего сна сквозь туман его желаний. В ванне воды — по кромку. Градусов сорок. Герой в воде по самый нос, глаза его прикрыты, а душа — душа высоко летит, почти слепая от света. Шафрановые человечки сверяются со временем, с чем-то, что его меряет, и решают тянуть нить, решают, что душа героя моего сна нагулялась. Однако нынче они нерадивы — серебряная нитка срывается с какого-то блока и со скрежетом, рывками мотается на ось — не на то, на что следует. Словно рак-отшельник с мягким брюшком, душа без раковины тела пуглива и до обморока впечатлительна, она возвращается потрепанной и не узнает себя: она видит себя саламандрой и требует смены среды. Герой моего сна открывает глаза, слепые, как жидкое мыло, вылезает из ванны, идет на кухню и зажигает на плите все конфорки… Герой моего сна открывает глаза — вода доходит ему до носа, — вылезает из ванны и, как туча, оставляя за собой дождь, идет на кухню, где зажигает на плите все конфорки… Глаза героя моего сна открыты, они похожи на жидкое мыло, он подымает красивое тело из ванны, как туча, оставляя за собой дождь, идет по пустой квартире на кухню, зажигает на плите все конфорки и, ухватившись руками за решетку, бросает лицо в огонь. Кожа лопается раньше, чем затлевают мокрые волосы. Удивительно, но он не кричит.
- Что дуло залепил? - В Купчине открылся клуб породного собаководства «Диоген», — сказал Коротыжин. - Ну и что? Коротыжин прищурился и за шторкой ресниц обнаружил пену, сообщество пустот, прозу, составленную из сюжетов и восклицательных знаков. - Не скачи, как тушкан, — сказал парень, — досказывай. Ветхий кожаный том вновь оказался в руках Коротыжина и с тихим хрустом разломился. - Но самое ценное в этом труде не руководства по практике медвежьей охоты, не способы добычи чудодейственного медвежьего молока, не рассказы о сожительстве вдовиц с мохначами и об оборотнях у таких вдовиц рождающихся, а ряд советов, полезных и ныне, о том, как вести себя при встрече с лесным хозяином. — Коротыжин утвердил палец на нужном месте. — Совет первый: «Притворись мертвым, дабы князь лесной, стервой брезгующий, погнушался тобою, лапою пнув. Оное притворство требует выдержки немалой, но живот твой выручит и от увечий тяжких избавит; гляди только — пластайся, пока сам в чаще не пропал, потому, коли узрит обман, никаким мытом уже не откупитися и новым обманом живота не отстояти». Совет второй: «Аще повстречав зверя сего в лесу березовом или разнодеревном, оборотись окрест и пригляди березу к взлазу годную, на оную березу взлазь и терпи, покуда медведь восвоясь не отойдет. Березна кора гладкая, в баловном малолетстве медвежатки на те березы лазают и с них крепко падают — науку оную до старости поминают и тебя с березы имати не станут и в соблазн не войдут». — В глазах Коротыжина блеснули светлые лучики. — А это, точно про нас… «Аще при встрече с сим зверем, коли будет близ скала или валун великой, то вокруг оной скалы или валуна от зверя кружити следует и в хвост ему выйти. Князь лесной след берет по чутью, на нос, и в недоумии зверином не ведает, как кругом идет, и разумети не может, каково бы оборотитися или встать обождати. Зверь сей силою в лапах и когтях зело богат, да дыхом слаб и сердцем недюжен, посему, в хвосте у медведя идучи, как услышишь одых хрипом, ступай смело, каким путем лучится, потому зверь сердцем сник и погоню сей миг бросит». А дальше… — Книга в руках Коротыжина захлопнулась. — Дальше пламенник делится кое-какими секретами ворожбы и говорит, что при встрече с косолапым кстати может оказаться клубок просмоленной веревки, заговоренный печерским ведьмаком оберег, сухая известь, вываренный крестец летучей мыши, серебряная откупная гривна, печень стерлядки, нетоптаная черная курица и… кажется, все. Но с таким багажом встретить мишку — случай редкий. Так-то вот. В тот раз выходил пламенник из Руси под личиной княжеского посла со свитой из переодетых скоморохов. Путь держал через улус Джучиев и державу Тимуридов — хотел осмотреть судьбу всяких пределов…
- Слушай, Слива, — сказал вдруг парень, — а кто в штабе у этих призванных портреты сторожит? Тот, стало быть, и атаман, раз жизням их хозяин? Коротыжин на миг задумался. - Hет, — сказал он, — не атаман. Ему, конечно, от пламенников уважение, но в дела всякого призванного сторож не допущен. Да и портреты заговоренные — если пламенник тайны хранит, а портрет кто-то ножиком тычет, тот сам и окочурится. Сторожу это известно.
Дождь за окном ослаб. Осовелая витрина смотрела на стучащий мимо трамвай.
- Что же, и судьбы читать твой пламенник научился? - А как же, — сказал Коротыжин. — Дело-то пустяковое — они ведь уже кончились. - Сам что ли пробовал? — Трудная улыбка вновь осела на круглом лице парня. — А скажи-ка мне, Слива… - Пожалуйста. Смерть твоя, в продолжение жизни, будет дурацкой. Ты поскользнешься на банановой шкурке и проломишь череп о поребрик. Из больницы ты выйдешь идиотом и остаток дней поделишь между домом и набережной Пряжки. Твоего лечащего врача будут звать Степан Периклесович — он тоже пламенник… А однажды ты сожжешь лицо на газовой плите и через три дня умрешь в больничной палате, потому что гной из твоих глазниц прорвется в мозг. — Коротыжин плеснул в опустевшую чашку медной заварки. — А когда все это будет, не скажу. Смысла нет — это уже случилось.
Лицо парня плавно отвердело, словно оно было воск и его сняли с огня. За окном матовая занавесь раздернулась, и теперь лишь редкие капли шлепались в лужи со светлеющего неба.
- Хамишь, Слива, — нехорошо сказал парень. — Hу вот что… школьная задачка — прежнее на полтора умножь. Теперь так будет. Шевелись, говорун! - Помилуй, — спокойно сказал Коротыжин. — Я масспродукта не держу. Hаркотиков всяких из целлюлозы и типографской краски… - Теперь так будет, — повторил парень. Лицо его было твердым, казалось — сейчас посыплется крошкой. — Товар твой — и вправду дрянь. Hо раз аренду тянешь, так и за покой плати — а то, гляди, выгорит лавчонка… — Парень оттолкнул свою чашку, та стукнулась о заварник и едва не опрокинулась. — А не по карману — место не занимай. Hасосанные люди осядут.
Коротыжин встал, сыро пробурчал под нос: «Тупо сковано — не наточишь…» — и отправился в комнату за подсобкой, где оформлял торговые сделки и хранил в сейфе документы и выручку. Спустя минуту на журнальный столик легли четыре пачки денег. Две — сиреневые, две — розовые. Букеты не пахли. Парень взял деньги, взвесил в руке и, доверяя банковской оплетке, без счета сунул в карман спортивной куртки. - Спасибо за чай, — сказал он. — Привет пламеннику…
Парень подошел к двери, на улице — вполоборота круглой головы — плюнул в лужу. Зевотно глядя вослед посетителю, Коротыжин снял со стекла табличку «обед», вспомнил про оставленный открытым сейф и направился в глубь лавки.
Дверь в комнату была обита листовым дюралем и снабжена надежным замком. Hа трех стенах в один ряд висели старые, обрамленные черными багетами портреты, писанные, похоже, кошенилью по желтоватой и плотной хлопковой бумаге. Посреди пустого стола лежала пара спелых, уже чуть крапчатых, как обрезы старых книг, бананов — остаток грозди, купленной утром по случаю татарского сабантуя в подарок Hурие Рушановне.
Прежде чем закрыть сейф, Иван Коротыжин по прозвищу Слива сунул руку в его выстеленную сукном утробу, вытащил из-под флакона штемпельной краски тетрадь в синем бархатном переплете и сделал запись под четырехзначным номером: «Солярный миф Моцарта — Гелиос улыбчивый, свершающий по небу ежедневные прогулки; солярный миф Сальери — потный Сизиф, катящий на купол мира солнце».
Была такая интернет-библиотека книг в форматах PDF и DJVU — natahaus.ru. Лучшая из всех. И вдруг ее не стало.
Яндекс переполнен запросами:
natahaus ru 8362 натахаус 5287 www natahaus ru 3059 что с natahaus 1387 куда natahaus 1282 natahaus случилось 1206 http www natahaus ru 1191 natahaus что случилось 1159 natahaus переехал 1156 что случилось с natahaus 839 natahause ru 716 работает natahaus 620 natahouse 595 natahaus не работает 587 где natahaus 520 зеркало natahaus 468 natahaus зеркало 457 natahaus зеркало 429 natahaus новый 426 натахауз 403 делся natahaus 353 пропал natahaus 343 куда делся natahaus 321 куда переехал natahaus 313 natahaus закрыли 311 natahaus форум 264 адрес natahaus 251 куда пропал natahaus 200 natahaus новый адрес 135 natahous ru 125 natahus 52 куда переехал натахаус 39
Хорошая новость: натахаус не закрыт, он переехал. Новый адрес natahaus.ru — infanata.org. [ >>>
]
Какова причина смены раскрученного домена, на который у всех валяются тонны отложенных ссылок [потери посещаемости — сотни и тысячи хостов в день]? Вероятно, ответ в новом безумном ЗоАП, направленном на защиту перекупщиков права, в ущерб авторам и культуртрегерам, и Whois Privacy Protection Service, Inc. И еще в том, что когда некий ресурс становится слишком популярным — на него приходят толпы быдла и надо его или коммерциализировать с неизбежной потерей качества, или забить болт всё с той же потерей качества, или уже искусственно ограничивать излишнюю популярность.
Лицезрел данную скрижаль. Как же у писаря сознание замутнено тупой телевизионной рекламой и прочими гнусными попсовыми аспектами современной российской действительности…
Что не отменяет факта, что мужик неглупый, мыслит связно, философично.
Вот так и получается: техническая сторона вопроса (мышления) в идеале, артистизм (креатив, подвижность сознания) также на высоте, а стратегически все мимо — не высокобеллетристический букварь, а журналистика какая-то. В стиле: «источником вони в метро являлся мертвый машинист».
Обложку рецензируемой монографии ресовал падонак. Ногой. Причем, явно старался, что особенно ужасно.
Одно место особенно удачно:
Даоса, из красной жидкости которого был сделан леденец, звали Сюй Бэйшань (я даже понял смысл этих слов – они значили нечто вроде «разрешение северной доброты»). Ему было больше двухсот лет, и он начинал чувствовать приближение старости. По меркам обычного человека он был в прекрасной физической форме, но себе казался дряхлой и ни на что не годной развалиной.
Вместе с ним я совершил прогулку в горах Вудан.
Сюй Бэйшань пробирался к священному месту сквозь толпы туристов — под видом рабочего, несущего на коромысле два каменных блока для дорожных работ.
Я видел красные кумирни с крышами из блестящей зеленой черепицы. Еще я видел огромных базальтовых черепах, стоящих в полуразрушенных кирпичных павильонах. Мы шли по гребню горы, где была проложена узкая дорожка, а далеко внизу блестело горное озеро.
Наконец даос добрался до места. Оно называлось «Парящий Утес». Утес действительно парил над пропастью, а на его вершине была аккуратная площадка, выложенная камнем. Это было место высокой силы и святости. Сюй Бэйшань пришел сюда, чтобы получить знак от духов.
Дождавшись, когда все туристы спустятся вниз, он бросил свое коромысло с камнями, поднялся по лестнице к открытому алтарю, совершил поклоны и стал ждать.
Знак от духов оказался странным.
Откуда-то издалека прилетела огромная, размером с птицу, бабочка – с темно-синими бархатными крыльями в черных и коричневых пятнах. Она облетела вокруг даоса и приземлилась на край алтаря.
Даос некоторое время любовался ею. А потом увидел, что ее крылья иссечены и потрепаны на краях — до такой степени, что почти потеряли форму. Как только даос заметил это, бабочка сорвалась с места, взлетела вверх и исчезла в зеленом лабиринте между ветвями деревьев, которые росли на краю утеса.
Сам я не догадался бы, в чем смысл этого знака. Но даос понял – а вместе с ним понял и я. Пока бабочка может летать, совершенно неважно, насколько изношены ее крылья. А если бабочка не может летать, бабочки больше нет, вот и все.
Даос совершил поклон перед алтарем и пошел по лестнице вниз. Я запомнил каменную ограду этой лестницы с высеченными цветочными вазами. Некоторые ступени были сделаны из таких же резных плит, древних и истертых тысячами подошв.
Советская поэзия времен НЭПа как суровый корень русского панк-рока
1948 days 23 hours ago (20.01.2007 18:22)
Лазил сегодня по центру, залез в книжный магазин, поскольку с детства люблю разглядывать картинки на обложках. Самые мощные обложки повстречал в отделе «Особо засранные и дряхлые буквари для ценителей». Там одни шрифты чего стоят. Но это уже для других ценителей. Для ценителей шрифтового дизайна.
Среди прочего увидел брошюру 1935 года с настолько наглухо нереальным названием, что решил открыть, поискать знакомые буквы. Чутье меня не подвело. Оказался клад поэтики.
Никак не ожидал найти текст этого зла в интернете, тем более, что не запомнил ни названия ни имени автора, и тем не менее врожденные поисковые навыки не подвели, и вот оно. Это покруче стихов Суковского про расстрел крокодила из пулемета.
Кстати, по поводу пулеметов. Проходя мимо Музея Революции (теперь он Музей Контрреволюции), обнюхал и общупал припаркованный ошуюю парадной броневик на предмет выяснения ТТХ и прочего. Порадовали бронешторки, прикрывающие кожухи пулеметов с боков. Пламягасители какие-то немаксимовские, впрочем, мало ли там модификаций было. Фаркоп подозрительно современного вида, и вообще, создается впечатление, что это не фиат 1909 года, как гласит табличка, а какой-то новодел, причем, вероятно, на ходу, в консервации. На случай следующего государственного переворота. Кстати, башенки впечатляют. Грамотно разнесены по глубине. Против пехоты и кавалерии — самое оно. Плохо только, что силуэт нереально высокий и центр тяжести высоковат. Тут не то, что по долинами и по взгорьям скакать, а в городе в повороты вписываться надо на первой передаче. Если это макет, в смысле из металлолома, который пионеры в 1970-х насобирали — нафига такое перед музеем ставить. А если массово-габаритный макет, в смысле как АКМ с просверленной газовой трубкой — то откуда современный фаркоп. И еще, корпус правой пулеметной башни снизу не закрыт бронелистом. Если подделка — все понятно. А если настоящий броневик — тоже есть объяснение. Чтобы экипаж (5 рыл) мог ссать, не покидая свою передвижную противопульную защиту.
Еще был в Алмазном фонде. Видел много блестящих камешков. Художественной ценности не представляют. За исключением коронационного комплекта (Корона Российской Империи, та самая, которую неуловимые мстители ловили, скипетр, сильно зацарапанная наждачкой держава, малая корона для девушки). Он представляет. Всяко красивее Короны Британской Империи. Фотографировать запрещено, но, в принципе, основные моменты, как писать маслами золотые самородки (в Age Of Empires все аутентично отрисовано — оно так в камне и встречается), алмазы, брильянты и прочие блестящие геологические образования я схватил. На досуге потренируюсь.
Итак, поэма.
Илья «Карл» Львович Сельвинский, отец белого медведя Умки, кстати («Умка — Белый Медведь», 1933), профессиональный борец, полярник, и вообще мужик пафосной биографии
Поэма «Улялаевщина», 1927
Телеграмма пришла в 2:10 ночи. Ковровый тигр мирно зверел, Когда турецких туфель подагрический почерк Исчеркал его пустыню от стола до дверей.
В окно был виден горячий цех Где обнажалось белое пламя… Комната стала кидаться на всех Бешеными вещами- И матовый фонарь, оправленный в кость, Подъятый статуей настольного негра, Гранеными ледышками стучался от энергий В крышку чемодана из крокодильих кож,
Куда швыряло акции, керенки, валюты, Белье, томик Блока, стэк с монограммой, Шифрованное слово страшной телеграммы Таинственное — «революция».
Суеверно сунут копеечный Спас. Двор под черепом автомобиля ожил. Судорожно свел никелированную пасть Крокодил из чемодановой кожи -
Пока на подоконнике двуносый бульдог, Копируя карикатурный обрюзг миллионера, Стерег рассвет зеленовато-серый И вздрогнул, заслыша гудок…
В окно неслась огневая метель: В горячем цеху зарождалось солнце, Как будто молотом и бессонницей Там ковали мятеж!
Забойщики, вагранщики, сверловщики, чеканщики Строгальщики, клепальщики, бойцы и маляры, Выблескивая в лоске литье ребер и чекан щеки Лихорадили от революционных малярий.
Хотя бы секунду, секунду хотя бы Открыть клапана застоявшихся бурь… А в это время Петербург Вдребезги рухнул в Октябрь.
Директор узнал об этом раньше рабочих. В. Н. Сугробов, горный король, Оставил в кабинете обручи для бочек И недокусанный сэндвич с икрой.
Да несколько депеш: капитану Канари, Своей супруге Тате и некой мадам - И вот крокодиловой кожи чемодан Умчался, уменьшаясь в рубиновый фонарик…
А здесь, на костях, по болотной чаще, Где только порханье нетопырей, В грохоте колес, нажимая все чаще, Головокружительно мчался и мчался Завода ночной экспресс.
Но в день, когда черным углем на тракт, Окровавленный знаменами, высыпал завод- Казачья сотня, кривясь от зевот, Тащилась атакой на вялых ветрах.
Казаку скука: рабочий, скубент… Другой раз ни разу не дашь палаша: Пару-другую конем положа, Всего-то и бою, что гикнешь: «Бей!!»
Но тут уж ворочался с Мазура и Стохода В шинели, закрахмаленной в крови, В волдырях, обмотанных верстами походов, Обрыганный вшами фронтовик.
И не успев ладно умучить, как люди, За войну перелапанных дома баб, С обрезом винтовки, от желчи лютый, Красногвардейщиной пер в хлеба.
Как бочка, где бродит хмель и вода, Пучась от газов, взрывает обруч - Россия во чреве растила удар, Разнесший ее христомордый образ.
И дедкой за репку по пене по той Пошла катиться на ширмах «Петрушка»:
Паук-протопоп, крича про потоп, Да туз-буржуй на пушке,
Помещик Врангель с дяблями, Ножки-фри, икотица… Эй, яблочко, Куды ж ты котисся?!
А пена капустой айда гуляет! Это не люди, не стар и млад: Это прет единица с нулями, Это ожила сама земля.
Сама земля — погорелица, Отряхаясь корнями рук; Это мох бородой по коре лица, Эго рыжих листьев под шапкой шум,
Это сап со свистом корчит гримасы, Тиф кишками по швам в треск… Выше громов вырастают массы - Масссы через три «эС».
Если бы дым их избяных труб За день сконцентрировать и просеять сажей- Черный крест жирнотою в сажень Лег бы по экватору и полюсам на круг.
Если бы из организма партизанских войск Выпарить соль и разложить по улице: С точностью до одной n-ной 7/10 унции Пришлось бы каждому буржуа на хвост.
И та-та-таканьепулемета-та-та-та И гранат лирический взвой- Все воспевает исторический смотр Массы, прущей в набатный звон.
Это был-труба, барабан! Их последний — да. Раба! И реши — жих-жах! тельный бой — нив и шахт!
С Интер — пулеметы — нацио Дзум пыйхь — оналом Воспрянет — трубы — род — барабаны: Людской! Гром. Бой.
Но покуда защищалась буржуятина клятая, И завод дыбился рывком, С морей налетел товарищ Гай, агитатор, И с ним походный ревком.
Товарищ Гай: небольшой тик справа, . Точно под скулой кишели муравьи, Но торчали в глазницах черных, как рвы, Круглые очки в железной оправе.
Я -- эмир-динамит! -- кричал он, покачиваясь на высоком хребте. -- Если через два дня мы не получим приличной пищи, я взбунтую какие-либо племена. Честное слово! Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? При современной политической обстановке даже Лига наций удовлетворится таким поводом к войне. Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, — они любят продавать огнестрельное оружие племенам, -- и маршмарш в Данию. Германия пропустит — в счет репараций. Представляете себе вторжение племен в Копенгаген? Впереди всех я на белом верблюде. Ах! Паниковского нет! Ему бы датского гуся!… Илья Ильф и Евгений Петров. Золотой теленок
Вот где стиль. Чем-то еще похож был Булгаков в описаниях куражей распиздяйской бригады Воланда…
Первая Кровь (First Blood AKA Rambo: First Blood, 1982)
«А когда они возвращаются с войны, вы не можете вынести исходящий от них запах смерти».
«Собрав остатки сил, он вернулся в пещеру, лег, рассмотрел сову. Старая, решил он, жесткая».
Дэвид Моррелл, Первая кровь.
Рецензия на фильм Рэмбо, объемом не менее 8000 знаков, написанная Ираклием Абсентовичем Коньяковым-Водкиным по просьбе ибн Бухого.
Два фильма в советских кинотеатрах восьмидесятых годов собирали настолько полный зал, что те, кому не хватило мест, стояли в проходах.
Первый из них: «Кинг-Конг» (постановки 1976 года), сказка про зверюшку, очень удачно спроектированную природой, и не имеющую никаких недостатков, кроме одного: своих социально опасных размеров, из-за которых на нее начинается охота, из которой, собственно, и состоит фильм. Философский, если вдуматься, сюжет. Как бы ты ни был учтив с окружающими, как бы ни был мил, незлобив и, в целом, коммуникабелен, если ты сильнее их, они начнут тебя бояться. Просто потому, что страх в их природе, что он также сильнее их. А начав тебя бояться, они захотят тебя убить. Потому что без тебя им будет проще жить, безопаснее.
Второй фильм, собиравший полные залы в Советском Союзе — это «Рэмбо. Первая кровь». Этот фильм уже не про такую большую обезьяну, он про людей. Но, как ни странно, он точно о том же, о чем и первый. О сильном человеке, которому общество объявляет войну, потому что боится его. Потому, что ошибочно видит в нем себя, и предполагает, проецирует на него собственную подлость, и вроде бы логично ожидает от него неприятностей. Которые он, в итоге, вынужденно этому обществу доставляет, будучи прижатым к стенке, без путей к отступлению.
Разумеется, фильм смотрели не из-за этого. Ту же повесть профессора американской литературы Дэвида Моррелла, по мотивам которой фильм «Рэмбо» был поставлен, мало кто читал. Потому что в этой повести не было такой зрелищности, хотя было многое, почти всё, из сюжетной линии. Фильм смотрели из-за накачанного актера с грустными глазами спаниэля, вертолетов, гротескно злобной американской полиции (гнусного и безжалостного орудия подавления простого заокеанского рабочего класса, из-за такого вот критического изображения которого фильм, судя по всему, и пропустили на экраны советские идеологи), падения с ветки и последующего непринужденного, стоического зашивания раны ниткой с иголкой с такой спокойной рожей, как будто зашивает порванную форму в бытовке, войсковой операции, самодельных ловушек из подручных даров леса, пиротехнического пиршества в виде взрыва бензоколонки, уничтожения полицейского участка и наличия в одном из эпизодов оператора настоящей капиталистической базуки, который из нее стрелял, но не попал. Фильм смотрели из-за блистательной, мастерской работы режиссёра, спланировавшего каждую сцену, каждый эпизод такими насыщенными, яркими, красивыми, так органично сменяющими друг друга в таком сногсшибательном ритме, что по этой работе вполне можно учить, как надо снимать кино. Практическое учебное пособие.
Жизнь в фильм вдыхает классовый антагонист грязного и малореспектабельного, волосатого и бородатого американского бродяги Рэмбо: суровый и простой как вся наша жизнь начальник полиции города Мэдисон, штат Кентукки, Уилфред Тизл. И очень правильный. Настолько правильный, что от этого всё в дальнейшем и летит ко всем чертям вверх тормашками. Кстати, по книге, Тизл также, как и сам Джон Рэмбо, ветеран войны в Корее. Но, вероятно, не туда контуженный и, в результате чрезмерно обычавший. Отчего и случается последующий динамично развивающийся конфликт интересов.
Дополнительную глубину фильму придает фигура полковника Тротмэна, бывшего командира Джона Рэмбо, зеленого берета. Третий и заключительный персонаж данной трагедии, если не считать обслуживающих фабулу статистов. Тротмэн — это оптимистичная версия полковника Курца из «Апокалипсиса сегодня», еще не ушедшего за пределы добра и зла, еще слишком молодого и не успевшего сойти с ума от продолжительного вглядывания в звериный оскал реальности. Без него, без финального диалога между Рэмбо и Тротмэном, без дзэн-буддистской, умышленно парадоксально противопоставляющей мир и войну притчи про боевого товарища, разорванного бомбой, фильм не был бы сколько-нибудь серьезным произведением искусства. Да, он оставался бы мастерской голливудской поделкой, но не более того.
Вероятно, это вообще было первое знакомство советского зрителя с таким американским культурным явлением, как «послевоенный синдром» (post-war syndrome), которому, собственно, и посвящен фильм. Для этого явления характерен изначально обреченный на неудачу и оттого бесконечный процесс осмысления: как и зачем, и почему так происходит, что общество предает тех, кого посылало на смерть, и кто по нелепой ошибке или собственной неаккуратности выжил. Почему война так иррациональна, когда, казалось бы в ней всё ясно и просто: вот эти пусть будут враги, их убиваем, а вот эти — наши, свои, надежда и опора, дороже и ближе не сыскать? Уже потом в нашей стране появились «Взвод» Оливера Стоуна (Platoon, 1986) и, вероятно, породивший этот жанр в литературе и кино, «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы (Apocalypse Now, 1976) по мотивам романа «Сердце тьмы» (Heart of Darkness, 1902) Джозефа Конрада (русского, кстати, писателя), который был совсем не про Вьетнам, и даже не про войну. И только в последнее время до нас дошли книги вроде блистательных «Стариков» (The Short-Timers, 1982) и «Призрачного блупера» (The Phantom Blooper, 1990) Густава Хэсфорда.
И всё же, каково направление этого культурного явления? Что такое послевоенный синдром в культуре? О чём на самом деле был снят боевик «Рэмбо. Первая кровь»? К каким выводам могут привести размышления на эту тему? Ответ, причём точный и самодостаточный, не нуждающийся в каких-либо условиях и допущениях, зашифрован в названии копполовского «Апокалипсиса сегодня». В лоб, на бытовом уровне, оно воспринимается просто: апокалипсис — это когда всех мощно трясёт, и никому нет пощады; а сегодня — это потому что с героями фильма это как раз происходит в реальном времени, потому что для них тогда было сегодня. То есть, говоря простым народным языком, эта режиссёрская заумь переводится, как «Жопа стряслась». Ответ неверный. Если так всё понимать, то не понять ничего.
На самом деле, здесь имеет место отсылка к детально, но сумбурно изложенному в Библии процессу заключительного, завершающего мироздание отделения «детей божьих» от всех прочих, к оригинальному значению слова в переводе с греческого: «обнаружение», «выяснение последнего, скрытого смысла». Война как раз и отделяет людей от скотов. Безошибочно, бескомпромиссно, смело и уверенно делит на черное и белое, не различая, кто, на какой стороне и против кого сражается. Ну а «сегодня» — это, на самом деле «now» — «сейчас». И даже не «сейчас», а, более точно, «прямо в это мгновение». Или, если вернуться к тому же дзэну: «здесь и теперь» — еще одна концепция, требующая или мгновенного понимания, или долгого и зачастую безрезультатного описания в уводящих от сути словах.
Знаменательно, что с Джоном Рэмбо это происходит уже не на войне, а после, на гражданке. Именно потому, что апокалипсис — тот, настоящий — всегда «здесь и теперь». Потому что это не исключительно война иррациональна, это иррациональна жизнь вообще. Потому что, как говорил современный рассматриваемому фильму советский (точнее, российско-грузинский) философ Мераб Мамардашвили, последователь кантовской традиции, «история не знает привилегированного времени».
Что объединяет авторов, раскрывающих эту тему? Отсылки к Артюру Рембо, Т. С. Элиоту и Уолту Уитмену, к Леониду Андрееву с его сентенцией: «Потеря рассудка [на войне] мне кажется почетной, как гибель часового на своем посту» (Красный смех, 1904), к буддизму. О чем они говорят? Что всё не так просто, как нам вешают государственные идеологи, что мир больше и сложнее, чем все привыкли считать. Зачем нам это нужно? Чтобы заплатив один рубль двадцать копеек за билет на фильм «Рэмбо», получить за эти деньги не способ убить время на полтора часа, не аналог кинобоевика с Джеки Чаном или Жаном-Клодом Ван Даммом, а нечто гораздо большее, на всю жизнь. Скрывающееся в простом и незамысловатом фильме «Рэмбо», и настолько неуловимое, что даже сами мудрые голливудские режиссеры совершенно забыли про это в последовавших картинах «Рэмбо 2» (Rambo: First blood Part II, 1985) и «Рэмбо 3» (Rambo III, 1988), представлявших из себя уже совершенно недвусмысленный комикс про образцово-показательный военный героизм кудрявого народного американского добровольца во всяких экзотических странах (i.e. то, что во времена еще одного военного романтика Эрнеста Хемингуэя, называлось «сафари»), для умственно ослабленных детей.
Впрочем, вероятно, они сделали это сознательно. Потому что их задачей было не указать пальцем на луну, а тупо заработать много денег, отбить бюджет фильма, сделать хороший бизнес. Остается пожелать им успеха на этом неблагодарном пути, ведущем в никуда и сказать спасибо за то, что они по меньшей мере дали советской молодежи еще одного архетипичного кумира в пару к Арнольду Шварценеггеру и Брюсу Ли, вымышленный образ человека, у которого, и на примере которого есть чему научиться: Джона Рэмбо, человека и кинг-конга.
Тут приходят всякие товарищи по странным запросам. Будем фиксировать и давать свои комментарии. Потому как никто лучше нас с Бухим ваши непонятки не развеет, как, сука, прах Хантера С. Томпсона, вечная ему память.
Начнём.
скачать карты для Total Annihilation Чё сказать. Хорошая игруля. Старая такая. Проверенная временем. Карт у нас нет. Кроме дефолтных и еще Expansion Pack’а какого-то. Присылайте свои — вывесим.
Скачать книгу Эмануэль Вообще-то, должна быть Эммануэль. С двумя м. От слова Эмма, а не блин, страус эму. А чё вы все, скачать книгу, скачать книгу. Девка-то симпатичная? У меня все знакомые девки больше, по разведданным, про Анжелику какую-то читали в детстве. Может они сёстры? Не, не девки мои — эти точно не сёстры. А Анжелка с Эммануэлью. Или Эмануэллей. Короче, с Эммой, так проще.
А ещё, запрос в Яндексе по слову «Эмануэль» на первом месте выдает «ЭМАНУЭЛЬ, НИКОЛАЙ МАРКОВИЧ», а на втором «Борцы за свободу Израиля. Эмануэль Кац». Кац — это по немецки — кошка.
Бодибилдинг без штанги А что, запросто. То есть конечно, первая реакция — ответить, да ты чё, грибов объелся. Где ты так накачаешься, как не со штангой. Про тренажеры вообще забудь — они рельеф только полируют, ибо цель тренажеров — изолировать отдельные пучки. Но, с другой стороны, а нафига тебе штанга. Собери себе гантели кг по сорок — тоже ничё будет. Или вот, если есть у тебя машина, подходи к ней утром и выполняй становую тягу, поднимая ее за бампер. Если своей машины нет — тоже ничего. Выполняй становую тягу с машинами соседей. Они тебе слова не скажут плохого. Вот увидишь. Чисто испугаются. Подумают, ты совсем без башни. А ты не без башни. Ты практикуешь бодибилдинг без штанги.
ромовый дневник скачать Надо «ромовый дневник купить». Вдова и дети писателя не должна нуждаться в средствах для покупки уже ставшего традиционным в семье на ужин чистого эфира.
музей Opinel Да, есть такой во Франции. Проще сходить в оружейный магазин в собственном городе, и если там продавцы не совсем нюх утеряли — то у них должен быть не хуже музей Opinel. Ибо стоящие ножи.
саундтрек к фильму 10 причин моей ненависти Вот уж хрен его знает. Я и фильм-то не смотрел. Ибн Бухой, скажи им, как знаток кинематографа, что это за фигня такая.
beer «Two beer or not two beer?» -- Shakesbeer. Да, мы будем развивать этот сайт в данном направлении. Присылайте фотографии крышек от пива, которое вы уничтожили и комментарии — имеет смысл пить данный сорт, или нуегонафиг.
гламурное порно Не знаю, как для вас. Для меня лучшее гламурное порно, это порно с моим участием. Трахать девок самому веселее, чем завидовать другим.
схема станций метро Меня всегда больше интересовали недокументированные коммуникации метрополитена. Всякие секретные тоннели, подземные города, военные объекты. Я убежден, что где-то там (нет, не угадали, не живут гномы и лежат сокровища) находятся секретные убежища, как в Fallout, на случай ядерной войны. И на их складах хранятся бочки с холодным свежим пивом (которые каждый месяц меняют, во избежание) и спят в криогенных камерах красивые девки, призванные скоростными методами восполнить демографическую катастрофу после ядерной войны. И вот когда я туда проберусь…
фаллопиевые трубы Ну вы вообще ребята. Такого я от вас, честно, не ожидал. На хирургов что ли учитесь в медвузике?
Убийство Коммода Думаю, просто по башке дали с левой, он и сдулся. Он же император был, удар держать не привык.
страх Рё ненависть РІ Р"РѕСЃ-вегасе Смотря что вы имеете в виду… Тсс, тихо, это могут быть пришельцы из космоса. Этот язык не похож ни на один из земных языков.
бесплатно Ладно, живи пока. Деньги потом занесёшь, так и быть.
Философия ООП Философия Организации Освобождения Палестины проста, как и все прочие нравы этой дикой туземной страны… О чём это я? Они же стопудово хотели узнать об объектно-ориентированном программировании.
mech warrior скачать Да, понимаю, тяжело вам стало после того, как Home Of The Underdogs (aka HOTU, aka HOTUD, aka Underdogs), сменил своё доменное имя на безумный цифровой код. Ладно, в следующие выходные позвоню в FASA, спрошу, отдали они это старье в Abandonware или продолжают цепляться за лицензию. Если отдали — выложу. Со скриншотами и прохождением.
The Holy Mackerel - Scorpio Red
