Нил Армстронг

Esquire. Июль–август 2008

Луна – неплохое место. Точно заслуживает короткого визита.

Я вырос в Огайо, в 60 милях к северу от Дейтона, где жили братья Райт (американские изобретатели и авиаторы. – Esquire). Наверное, все переживания моего детства так или иначе были вызваны этим соседством. Безумие и отвага братьев никогда не давала мне покоя.

Когда я учился в школе, мы говорили только о лётчиках. И иногда о девочках.

Больше всего я жалею о том, что когда Вторая мировая война окончилась мне было лишь 15 лет. В старших классах со мной учились ребята, которые, едва достигнув восемнадцати, уходили на фронт. Потом они – те, кто оставался в живых, – возвращались в школу доучиваться, сидели с нами за одной партой. Я помню, что страшно завидовал им. Потому что в их глазах было что-то такое, чего не было больше ни у кого.

Корейскую войну я прошёл на истребителе и вынес из неё один урок: лётчик-истребитель должен совершать лишь дневные вылеты. В нашей команде были и ночные пилоты. Я смотрел на них с ужасом. Улыбка никогда не сходила с их лиц – даже на похоронах товарищей. Они почти не спали и всё время смеялись.

Мы все взрослеем по-разному. Помню, когда я вернулся в колледж после Корейской войны, мои сверстники казались мне такими юными, что я даже не знал, о чём с ними говорить.

Кино лжёт. В фильмах про Корейскую войну постоянно мелькают красивые девушки. Я прошёл всю Корейскую войну и не могу вспомнить ни одной.

Хорошие пилоты не любят ходить. Хорошие пилоты любят летать.

Планер – самая восхитительная вещь в целом мире. Он даёт ощущение, что вы находитесь лишь в одном шаге от того, чтобы стать птицей.

Меня часто спрашивают, почему человек полетел на Луну. А вам никогда не приходило в голову спросить у лосося, зачем он плывёт против течения?

Не знаю, доказал ли я это всем, но я точно доказал это себе: мы не прикованы к этой планете.

Я очень хорошо помню это жуткое чувство: та маленькая голубая горошина – это Земля. Чёрт. Я поднял большой палец и зажмурил один глаз. Земля целиком исчезла за моим пальцем. Наверное, можно подумать, что я чувствовал себя как гигант. Нет, я чувствовал себя маленьким-маленьким-маленьким.

Меня измучили вопросами о том, каково это взлетать в космическом корабле. Скажу одно: это громко, очень-очень громко.

Мне не нравится, что большинству людей я известен как тот самый парень с Луны. Мне кажется, что глубоко внутри мы хотим, чтобы нас чествовали не за какие-то яркие вспышки нашей биографии, а за сумму всего, что было сделано, создано и сказано.

Несколько раз меня спрашивали, полетел бы я на Марс. Я ни разу не ответил «нет». Конечно, у меня нет шансов, но я не хочу, чтобы кто-то думал, что я не готов.

Я стар. Но когда мне звонят из NASA, я всегда напоминаю им: парни, если у вас есть для меня какое-то дело, дайте знать, не тяните – возможно, мне осталось не так уж и много.

Наука – худший из пророков. Так много было обещано и так мало было сделано.

С каждым днём машины становятся всё совершеннее, постепенно отвоёвывая у человека планету в этой невидимой войне.

В конце пятидесятых я часто слышал, как совершенно разные люди говорили: «Человек может летать лишь над своей планетой. Космос – это для болонок и обезьян». Каждый раз, когда я слышал такое, мне хотелось сломать этому человеку нос. Но почему-то каждый раз я сдерживался.

Я ненавижу ложь. Меня трясёт, когда люди заявляют, что Китайскую стену видно из космоса. Я говорил со многими из тех, кто летал на шаттлах, особенно с теми, кто многократно пролетал по орбите над Китаем, и никто из них не видел никакой стены.

Меня часто спрашивают о том, почему из нашей высадки на Луну мы привезли так много фотографий Базза Олдрина и там мало моих. Что ж, видимо, он выглядит гораздо фотогеничнее в скафандре.

Вернёмся ли мы на Луну? Я не могу сказать наверняка. Сейчас это зависит от такого большого количества совершенно непредсказуемых обстоятельств и сил, что контролировать этот процесс решительно невозможно. Проще научить кошек выпасаться стадами.

У меня всё ещё есть удостоверение пилота, и я готов им воспользоваться в любой момент.

Я уверен, что число сердцебиений каждого человека сочтено ещё при рождении. Я не хочу знать, сколько сердцебиений у меня в запасе. Я лишь хочу прожить жизнь, в которой каждый удар сердца – это удар колокола. И я не хочу носиться по улицам, как истеричная несушка, выскочившая из-под топора.

Из всего, что я слышал, самое сильное впечатление на меня произвела фраза, которую сказал при мне один геолог: «Камни помнят, – сказал он. – Камни помнят всё». Вот и я говорю вам: «Камни всё помнят».

Астронавты не умирают по субботам. По крайней мере, я не знаю ни одного случая.

Лучшие художники-графики СССР
художники журнала Крокодил
иллюстраторы детских книг

Сатирический журнал Крокодил — логово лучших советских графиков. Почему так? Вероятно, потому, что, как говорил Кацусика Хокусай, график становится лучше с каждым новым рисунком. А формат журнала Крокодил требовал от иллюстраторов трудиться максимально интенсивно, выдавая рекордное количество рисунков.

иллюстратор
Генрих Вальк
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

• Николай Носов — Незнайка на Луне
  
• Анатолий Мошковский — Пятеро в звездолете
  

Очень точная и чистая графическая манера с максимально развитой эстетикой линии. Активное использование заливок и фактурных штриховок, во многом родственное гравюрным техникам.
Лучший график, успешно сочетающий максимальную аккуратность и правильность построений с живостью и удачной передачей характеров. Заметны тенденции к карикатурности, и  футуристическому (промышленному) дизайну периода его золотого века — середины XX века.

иллюстратор
Евгений Мигунов
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

• Кир Булычёв — Миллион приключений
  
• Евгений Велтистов — Приключения Электроника
  

Иллюстрировал сериалы Александра Волкова об Изумрудном городе, Кира Булычёва об Алисе Селезнёвой, Евгения Велтистова об Электронике и книгу Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Перенёс из анимации в полиграфию одно из главных свойств своих иллюстраций — динамичность: практически все фигуры были даны в движении.

иллюстратор
Евгений Шукаев
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

• Lewis Carroll — Alice in Wonderland. Moscow, Progress Publishers, 1979
  

иллюстратор
Виктор Чижиков
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

• 
  

Отец олимпийского медведя — талисмана Олимпиады в Москве 1980 года. Иллюстратор детских журналов: Веселые картинки и Мурзилка. Обладатель уникального авторского стиля, характерного суперпушистыми зверями со смешными рожицами. Наиболее радостные иллюстрации, идеально отражающие детское праздничное восприятие мира.

Виктор Александрович Чижиков — народный художник России. Родился в семье служащих 26 сентября 1935 года в Москве.
Закончив московскую среднюю школу № 103 в 1953 году, поступил в Московский полиграфический институт, художественное отделение которого закончил в 1958 году.
В 1952 году, будучи учеником средней школы, начал работать в газете «Жилищный работник», где получил первый опыт работы карикатуриста.
С 1955 года работает в журнале «Крокодил», с 1956 — в «Веселых картинках», с 1958 — в «Мурзилке», с 1959 — в «Вокруг света».
Работал также в «Вечерней Москве», «Пионерской правде», «Юном натуралисте», «Молодой гвардии», «Огоньке», «Пионере», «Неделе» и других периодических изданиях.
С 1960 года иллюстрирует книги в издательствах «Малыш», «Детская литература», «Художественная литература» и др.

иллюстратор
Герман Огородников
лучшие работы — иллюстрации к книгам:

• 
  

Славен своей любовью к котам. Манера довольно небрежная, но это придает рисункам очарование непосредственности. Так рисуют сами дети: без стремления к совершенству, подчас с грубыми нарушениями перспективы, но живо, радостно, щедро. Тем не менее, рука мастера чувствуется. Рисунки часто настолько насыщены деталями, что обычная иллюстрация превращается в панорамное полотно.

иллюстрации:
[ >>> ]
[ >>> ]

Юарско-немецко-норвежский Tshawe Baqwa представлен в песне одним припевом, переписанным тупо методом копи-паста.
Но, Джа Растафарай, до чего же узнаваем образ Боба Марлей. Более точен, чем в его, Боба, родных детях, из которых, силами местного Голливуда, усиленно пытались сделать Junior Gong’ов, да только не судьба.

По настроению голоса, и по настроению взгляда…

Это, верно, не переселение душ — это реализация прежнего, общего для этих двух архетипа.

Я всё понимаю. Великий был художник и мыслитель. Личность уровня Будды и Иисуса. Но что у Джоконды с надбровными дугами и скулами?

Лениво раздумываю, а не порисовать ли мне иллюстраций к чему-нибудь такому, вечному.
К Алисе нашей например, в Стране Чудес.

Тем более, что берутся за неё все подряд, и, как ни странно, иллюстрации получаются у большинства довольно депрессивно-шизоидные.

Я конечно понимаю, иллюстраторы пытаются передать таким образом свое понимание её, алисовой сюрреалистичности. Но, между нами, то, что у них выходит, демонстрирует как раз обратное: что они её как раз не понимают. Понимали бы — рисовали бы без попыток выебнуться неумно.

Кстати, а знаете, какие потом были приключения у Алисы Плезанс Лидделл? Дальше, после Through the Looking-Glass…
Выросла, родила двоих сыновей, оба погибли на фронтах Первой Мировой.

Образ персонажей Алисы навсегда определен блистательным одноглазым сэром Тенниелом, иллюстратором первого издания. И добавить к нему, вроде бы нечего, да и не нужно, если бы не один момент: саму Алису — наиболее важный образ, без удачного подбора которого все остальные находки бессмысленны — Тенниел нарисовал мерзким лобастым пупсом.

Из прочих попадавшихся мне иллюстраций самое интересное впечатление произвели работы Евгения Шукаева к отечественной Алисе на английском языке — «Alice in Wonderland» Moscow, Progress Publishers, 1979.

Это не классическая манера, хоть Шукаев и владел мастерски станковыми техниками, о чем свидетельствует хотя бы тот же форзац книги. Это чистая лаконичная контурная графика, необычайно выразительная в своем стремлении к упрощению. Двуцветность придает ей типографскую нарядность. А минимализм — каллиграфическую небрежность мастера, знающего, что одной линии достаточно, когда она верна.

Алиса у Шукаева — красивая молодая девушка, не уродливый младенец-переросток Тенниела. Интересно сравнить с образом Гвен нашей Стефани в одном из ее клипов позднего, попсового периода.

Это, конечно, перегиб во взрослый эротизм, но… Кэррол именно эту красоту и видел — не смешную неуклюжесть несформированной заготовки будущей женщины, а скрытую константу загадки магического женского восприятия мира, той самой счастливой мудрой иррационалности, которую мужчины не в состоянии познать логически, не в силах вербализовать, и максимально могут лишь указать пальцем в этом направлении.

Там, где Тенниел объемен, избыточен, фотореалистичен, Шукаев графичен, лаконичен, двумерен. Это — понимание.

Немного о Шукаеве:

…
Самым ярким среди художников был, бесспорно, Евгений Шукаев. Человек с незаурядным характером и своеобразным юмором, талантливый, как личность, так и художник. Во время работы главным художником журнала, он оставался еще и просто художником, причем блистательным, как по живости и остроте характера, так и сложности композиции, насыщенности ее деталями. С его именем связаны воспоминания многих «крокодильских» коллег. Выразительная внешность, зычный картавый голос, дружба с «зеленым змием», острая реакция на ситуацию и еще более острые и неординарные ответы и поведение. Однажды мы с моим другом Сергеем Овчинниковым зашли в его крохотную мастерскую, заваленную книгами, старой сломанной мебелью с помоек, иконами, горшками, тоннами рисунков, вырезками из газет и прочим хламом. Мы поставили на маленький кривобокий столик на одной ножке бутылку водки и кусок вареной колбасы. Женя, а так все звали Шукаева, вынул один грязный граненый стакан, налил себе водки, молча выпил, потом второй, затем стал искать нож – нарезать колбасу. Тщетно потратив время на поиски ножа, он, нагнувшись, стал шарить рукой где-то под батареей. После долгих усилий он вытащил обломок залитого жиром и окутанного паутиной топора с прилипшей сухой тряпкой. Размахнувшись левой рукой, а он был левша, Женя рубанул по куску колбасы топором. Колбаса, жирная и раскисшая от жары, крупными брызгами разлетелась во все стороны и по всем углам мастерской, а стол от удара треснул и развалился.
…

И, на десерт, еще немного иррацонального:

[ >>> ]
LJuser: pineneedles
К единственной книжке об Алисе (и Зазеркалье и Срана Чудес) изданной на английском языке в советском союзе,(«Прогресс»)рисовал некто Е. А. Шукаев. Настолько бездарно, что ничего подобного я не видела нигде никогда. В Гугле не нашла, но может Вы видели, я думаю. Мы ее в институте на 2 курсе читали.

P. S. Gwen Stefani — ’What You Waiting For?’ [ >>> ]

P. P. S.

In fact Dodgson was quite specific in his instructions to Tenniel, and the hair and style of dress of fictional Alice was quite different to the dark haired and conservative Alice Liddell. He’d even suggested the illustrations be based on another girl altogether, one Mary Hilton Badcock. Tenniel declined the use of a model, saying, «I no more need one than you should need a multiplication table to work out a mathematical problem!» Still, the illustrations do bear a passing resemblence to Miss Badcock.

P. P. P. S.
Странное совпадение. И Шукаев, и Тенниел — карикатуристы.

When Einstein was five, his father showed him a pocket compass. Einstein realized that there must be something in the space, previously thought to be empty, that was moving the needle and later stated that this experience made «a deep and lasting impression». [Schilpp (Ed.), P. A. (1979). Albert Einstein — Autobiographical Notes. Open Court Publishing Company, 8–9. ]

Полковник Илья Старинов, основатель советского диверсионного дела, «дед русского спецназа», специализировавшийся на железнодорожных диверсиях, создатель ПМС и АС родился в 1900 году в семье железнодорожного служащего. «Однажды ночью мальчик проснулся от грохотов взрывов. Оказалось, что его отец обнаружил лопнувший рельс и, чтобы предупредить машиниста паровоза, положил на рельсы петарды. Они-то и задержали состав. Этот случай надолго поразил мальчишеское воображение…»

На днях задался целью собрать все более-менее достойные фильмы про Вьетнамскую войну. Не отрывочную документалистику, но и не голливудщину. Интересуют фильмы, передающие ощущения того времени и места. Весьма необычного, к слову.

Таких фильмов мало, но тем ценнее те, что есть.

Особенно удручает, что в перечне американских фильмов о войне во Вьетнаме большую часть занимают фильмы вовсе не о войне во Вьетнаме, а о нелегкой адаптации ветеранов к последующей жизни на граждане. Флагман данного поджанра — это всеми нами горячо любимый «Рэмбо — Первая кровь». Хороший фильм, но совсем не про Вьетнам. Да и оригинальный Рэмбо — ветераном Корейской кампании был.

За основу списка взял уже известные Platoon и Apocalypse Now.
К ним добавил Full Metal Jacket, хотя подобно Хэсфорду не вполне понимаю, как можно было доверить экранизацию этой книги Кубрику.
Потом Good Morning, Vietnam, ибо наслышан был о его некоторой культовости.

Потом Hamburger Hill ’1987, The Siege Of Firebase Gloria ’1989.
Ну и для контраста, The Green Berets ’1968 с Джоном Уэйном, но это чисто из-за референсов на него у Хэсфорда.

Сразу же набрел на список в Википедии:
[ >>> ]
буду по нему потихоньку продвигаться, отсматривая то, что заинтересует, и оставляя здесь рецензии.

А пока опишу фильм, который уже было собрался добывать следующим в коллекцию, как вдруг застал его показ по телевизору.

We Were Soldiers (Мы были солдатами) с Мелом Гибсоном в роли подполковника Мура.

Ожидал увидеть чистый Голливуд, но потом вдруг к своему удивлению обнаружил подробности, похожие не на выдумку сценаристов, а на реальные события, стал копать глубже и выяснил, что фильм полностью основан на реальных событиях, без малейших отступлений. А конкретно: на мемуарах Мура (We Were Soldiers Once… And Young by Harold G. Moore and Joseph L. Galloway) об этом, одном из первых серьезных боев Вьетнамской войны между Вьетнамской народной армией и Американской народной армией.

Там конечно этики понамешано густо, но… если бы не одно но… Вот такой момент, как жена Мура, разносящая похоронки своим подругам, потому что правительство не придумало ничего лучше, чем посылать их с таксистами — это не голливудский сценаристский пафос, а так было на самом деле. И всё остальное, что выглядит слишком уж героическим и эпическим, все было.

Мур в своих мемуарах писал, как было. А фильм снят точно, как он писал. До деталей.

[ >>> ]

Для тех, кто по привычке увидел в фильме пропаганду американских ценностей и прочую сугубую идеологию: да, идеологии там хватает, но это идеология не вполне американская. Она наша общая, и завязана на многие моменты, которые человечество выкристаллизовывало в мораль на протяжении десятков и сотен поколений. Сравнить к примеру, молитву Мура и письмо девушке очкастого. И флажок, который генерал Ан втыкает обратно. Или вот, повторяющаяся в конце для тупых рефреном мысль, с которой фильм начался: «Жаль, что не всех поубивали. Из-за этого погибнет немыслимо больше». И много прочего.

И еще, для ненавистников пресловутой американской идеологии, фильм подчеркнуто антиурапатриотичен и антивоенен, в нем опять же настойчиво раз за разом повторяются сцены нанесения бойцам повреждений, несовместимых с продолжением жизни, карьеры и успеха у девушек. За обилие которых фильм упрекают в бессмысленной жестокости. 305 убитых и 524 раненых, и полторы тысячи погибших вьетнамцев — это не сценарист придумал, это в жизни было… И, кроме визуального, на вербальном уровне также постоянно повторяются такие сентенции, что непонятно, куда смотрит Министерство Мира и Министерство Правды.

Так что фильм We Were Soldiers — как раз вполне то самое кино про Нам, которое я искал: чтобы был не отрывочный видеоряд; но, с другой стороны, чтобы то, что на экране — было максимально точным воссозданием реальных событий.

И еще, доктрина мобильной войны, которую Армия США успешно опробовала во Вьетнаме, подана все с той же дидактической повторяемостью. И в начале фильм весьма напоминает концепцию Мобильной пехоты Хайнлайна, что, в сочетании с его же стилем героического морализаторства так и вообще наводит на мысль: «Вот она настоящая экранизация Starship Troopers, тогда как то, что слепил Верховен — скорее попытка осмысления антитоталитарных дистопий XX века и комиксов».

На днях завершил свой земной путь Альберт Хофманн.

Учёный, подаривший людям ключ к дверям восприятия, который они по своему обыкновению принялись использовать как угодно, только не по назначению, поняли, что за такое легкомысленное отношение приходится платить, и вовсе запретили его.

Он прожил 102 года. Он ждал до последнего, надеясь, что люди снова обратятся к его открытию, спустя долгие десятилетия бездействия вдруг захотят научиться использовать его во благо.

Учитывая общие тенденции, ждать придется лет 500, самое меньшее.

I think that in human evolution
it has never been as necessary
to have this substance LSD.
It is just a tool to turn us into
what we are supposed to be.
-- Albert Hofmann

Надо же, какое дело… О Павле Крусанове впервые узнал из посвящения одной песни с кассеты квартирника Цоя: «Павлу Крусанову».
Потом узнал, что он писатель. А теперь вот случайно прочитал один рассказ.

Мыслей много. Среди прочих: есть такие места на земле, куда словно падает пятно солнечного света, и вдруг все освещает там, делает ярким, настоящим; навсегда. Потом тучи снова заслоняют солнце. И остаются лишь те, освещенные.

И еще: если мысли, которые привык считать своими тайными находками, непонятными никому из окружающих, вдруг услышишь от другого — это хороший знак. Значит это не только твои мысли и с тобой они не умрут. Более того, возможно, когда-нибудь именно такое, существенно более тонкое и точное восприятие мира может стать всеобщим. Это и будет город над небом.

Павел Крусанов
Сотворение праха

Иван Коротыжин по прозвищу Слива, хозяин книжной лавки на 9-й линии, сидел у окна-витрины, умудренного пыльным чучелом совы, и изучал рисунки скорпиона и баллисты в «Истории» Аммиана Марцеллина. Гравюры были исполнены с необычайной дотошностью — исполать евклидовой геометрии и ньютоновой механике. «Должно быть, немец резал», — решил Коротыжин, копнув пальцем в мясистом носу, действительно похожем на зреющую сливу. За окном прогремел трамвай и сбил Коротыжина с мысли. Он отложил книгу, посмотрел на улицу и понял, что хочет дождя.

Утро было сделано из чего-то скучного. Большинство посетителей без интереса оглядывали прилавок и книжные стеллажи, коротая время до прихода трамвая. Трое купили свежезавезенный двухтомник Гамсуна в несуразном голубом переплете. Мужчина, похожий на истоптанную кальсонную штрипку, после нервного раздумья отложил «Философию общего дела», предпочтя ей том писем Константина Леонтьева. Сухая дама в очках, залитых стрекозиным перламутром, долго копалась в книжном развале на стеллажах, пока не прижала к отсутствующей груди сборник лирики Катулла — «Academia», MCMXXIX…

Коротыжин достал из-под прилавка электрический чайник и вышел в подсобку к умывальнику. Сегодня он работал один — Hурия Рушановна, счетовод-товаровед, отпросилась утром на празднование татарского сабантуя. Вернувшись в лавку, Коротыжин застал в дверях круглоголового, остриженного ежом парня в лиловом спортивном костюме. Суставы пальцев на руках физкультурника заросли шершавыми мозолями.

- Привет, Слива, — сказал парень.
Коротыжин оглядел посетителя вскользь, без чувства.
- Чай будешь?

Парень обернулся на застекленную дверь — лужи на улице ловили с неба капли и, поймав, победно выбрасывали вверх водяные усики.
- А коньяку нет?
- Коньяку?.. — Коротыжин нашел под прилавком заварник и жестяную кофейную банку, в которой держал чай. — Коньяку нет. Зато чай — настоящий манипури. Последний листочек с утреннего побега… Собирается только вручную — прислал из Чаквы один пламенник…
- Кто прислал? — Парень развязно оплыл на стуле.
- Есть такая порода — пламенники. Это — самоназвание, иначе их зовут «призванные». Живут они сотни лет, как библейские патриархи, и способны творить чудеса, как… те, кто способны творить чудеса.

Парень ухмыльнулся и, не спросив разрешения, закурил.
- Я знаком с одним призванным, — сказал Коротыжин. — Он купил у меня «Голубиную книгу» монашеского рукописного письма и запрещенные для христиан «Стоглавом», богоотреченные и еретические книги «Шестокрыл», «Воронограй», «Зодчий» и «Звездочет». — Он рукавом смахнул со столика пыль. — А когда пламенник увидел «Чин медвежьей охоты», то зарыдал и высморкался в шарф. Я дал ему носовой платок, и с этого началась наша дружба. Он кое-что рассказал о себе… — Коротыжин вдруг встал, подошел к двери и вывесил табличку «обед». — Дар обрек его на скитания. Живи он, не сходя с места, — при его долголетии в глазах соседей он сделался бы бесом, ведьмаком. Каких земель он только не видал… Hо при том, что живет он куда как долго и может творить чудеса, он остался человеком. Я видел, как он смеется над августовским чертополохом, покрытым белым пухом — будто намыленным для бритья, как кривится, вспоминая грязных татарчат в Крымском ханстве Хаджи-Гирея — они позволяли мухам кормиться у своих глаз и губ. Словом, все-то ему известно: страх, усталость, радость узнавания…
- Слива, ты заливаешь, — сказал парень и осклабился.
- Сносная внутренняя рифма, — отметил Коротыжин. — Первый раз он попал на Русь давно и, должно быть, случайно. А может, и нет — он всегда был любопытен и хотел иметь понятие о всех подлунных странах. Он говорил, что это понятие ему необходимо, дабы провидеть будущее… Вернее, он говорил: вспомнить будущее. Такая сидит в нем вера, что, мол, время мертво, и в мертвой его глыбе давно и неизменно отпечатаны не только судьбы царств, но и извилистые человеческие судьбы. А чтобы понять их, следует просто смотреть вокруг и запоминать увиденное… Словом, выходит, будто судьба наша не то чтобы началась, но уже и кончилась. Hе такая уж это и новость… — Из-под крышки заварника в лавку потек горький аромат высокосортного манипури. — Он был звонарем в Hовегороде, юродом в Москве, воинским холопом при владимирском князе, бортником под Рязанью, лекарем у Димитрия Шемяки, бил морского зверя на Гандвике, ходил на медведя в ярославских лесах, кочевал со скоморохами от Ростова до Пскова — всякого покушал… Он даже уходил в монастырь, в затвор. Hо отчего-то пошла среди чернецов молва, будто чуден он не по дару благодати, а диавольским промыслом. Что-де под действием беса говорит он по-гречески, римски, иудейски и на всех языках мира, о которых никто никогда здесь прежде не слыхал, что бесовской силой чудеса исцеления являет, с бесовского голоса прозорлив и толкует о вещах и людях, ранее никому не ведомых, что освоил все диавольские хитрости и овладел пагубной мудростью — умеет летать, ходить по водам, изменять свойства воздуха, наводить ветры, сгущать темь, производить гром и дождь, возмущать море, вредить полям и садам, насылать мор на скот, а на людей — болезни и язвы. Hе все, разумеется, но многое из этого он действительно умеет…

Какой покой наступает, когда думаешь, что цвет детства — цвет колодезной воды, вкус детства — вяжущий вкус рябины, запах детства — запах грибов в ивовой корзине. Как делается в душе прозрачно и хорошо. Hо об этом почти никогда не думаешь. А говоришь еще реже. Потому что это никого не касается. Все равно что пересказывать сны… А они здесь удивительно раскрашены. Красок этих нет ни в сером небе, ни в бедной природе, ни в реденьком свете чего-то с неба поблескивающего. Hо не убогость дня рождает цвет под веками — много в мире убогих юдолей, длящихся и в снах. Hе красками, но мыслями о красках пропитано это место. Кто-то налил по горло в этот город ярчайшие сны. Я вижу, как идет по тротуару Среднего Hурия Рушановна. Она погружена в обычное свое дурацкое глубокомыслие. Вот достает она из сумки банан, гроздь которых я подарил ей по случаю татарского сабантуя, и неторопливо сама с собой рассуждает, немо шевеля губами, что Антон-де Павлович Чехов, не-дай-бог-пожалуй-чего-доброго, был германо-австрийским шпионом, ведь последними словами, которые произнес он перед смертью, были: «Ихь штербе» — «Я умираю». «Hет, — думает Hурия Рушановна, — фон Книппер-Чеховой не по зубам вербовать классика. Вероятно, Антона Павловича подменили двойником на Сахалине или по пути туда-обратно». Счетовод-товаровед удивляется прыти колбасников и, обходя лужу, словно невзначай роняет на асфальт у дома, где живет герой моего сна, банановую кожурку. Колготки на суховатых икрах Hурии Рушановны забрызганы капельками грязи. А вот дворник Курослепов — циник и полиглот. Он знает три основных европейских языка плюс португальский и латынь. Курослепов уверен, что лучшие слова, какие можно сказать о любви, звучат так: «Фомин пошел на улицу, а Софья Михайловна подошла к окну и стала смотреть на него. Фомин вышел на улицу и стал мочиться. А Софья Михайловна, увидев это, покраснела и сказала счастливо: „как птичка, как маленький“». Эти слова написаны на обоях его комнаты, над кроватью. Курослепов метет тротуар у дома, где живет герой моего сна, который еще не появился, который появится позже. Метла брызжет в прохожих жидкой грязью. Банановая кожурка не нравится дворнику, он сметает ее за поребрик, едва не налепив на замшевый ботинок спешащего господина. Подметая тротуар, Курослепов, разумеется, думает, что занимается не своим делом. Мысль весьма чреватая мышью, взращенная расхожим заблуждением, будто человек выползает в слизи и крови из мамы для какого-то своего дела. Hахальство-то какое… Метла и Курослепов исчезают, как кириллические юсы, куда-то за предел сознания, в архетип, в коллективное бессознательное, что ли, — не помню, что за чем. Они сделали свое дело. К тротуару мягко подкатывает девятая модель «Жигулей». За рулем сидит некто, при первом взгляде напоминающий колоду для — хрясь! — разделки туш, т.е. вещь грубую, но в своем роде важную. Однако если остановить здесь скольжение взгляда хотя бы до счета восемь, то на три колода станет шаловливо надутой предохранительной резинкой, на пять — выковырянным из колбасы кусочком жира, а к концу счета — соринкой в глазу, которую и не разглядеть вовсе, а надо просто смыть. Hекто — приятель героя моего сна, который скоро появится. Здесь у них назначена встреча. Они собрались в Апраксин двор покупать патроны для общего — на двоих — пистолета Стечкина. Собственно, цель не важна — пистолета я не увижу, — важна встреча, а причина — почему бы не эта? В той же девятой модели сидит подружка героя моего сна. От бровей до тонированной родинки на подбородке лицо ее нарисовано — губы, словно из Голландии, — тюльпаном, синие ресницы напоминают порхающих речных стрекоз. В среде естественной стрекозы в парники не залетают. Она — наездница, самозабвенная путешественница. Hе раз ночами она скакала в такие дали, что, воротясь, искренне удивлялась — в пути, оказывается, она сменила коня. Герой моего сна об этом не знает, он считает себя бессменным скакуном. Его подружка думает так: «Когда я стану старой, когда голова моя будет сорить перхотью, когда живот мой сползет вниз, когда на коже появятся угри и лишние пятна — тогда я, пожалуй, раскаюсь и стану дороже сонма праведников, а пока моя кожа туга, как луковица, и, как луковица, светится, я буду развратничать и читать Эммануэль Арсан». Некто и наездница с нарисованным лицом встретились еще вчера. Но герою моего сна не скажут об этом. Ему соврут, что они встретились… Впрочем, соврать ему не успеют. А вот и герой моего сна. Он выходит из подворотни походкой человека, который ломтик сыра на бутерброде всегда сдвигает к переднему краю. Контур его размыт, подплавлен, словно я смотрю сквозь линзочку и объект не в фокусе. Импрессионизм. Светлые невещественные струйки стекают по контуру к земле, привязывают его к субстанции, словно это такой ходячий памятник. Свет не течет ни вверх, ни в стороны — герой моего сна заземлен. Кажется, моросит. На миг объект заслоняет девица в куртке от Пьеро — из рукавов торчат лишь кончики пальцев, ногти покрыты зеленым лаком. По странному капризу воображения, персонифицированная Атропос представляется вот такой — хамоватой недозрелкой с зелеными ногтями. Герой моего сна подходит к девятой модели «Жигулей» и, глядя на пассажирку, простодушно поднимает брови. Та в ответ целует разделяющий их воздух. «На-ка, поставь», — говорит некто, протягивая над приспущенным стеклом щетки дворников. Герой моего сна склоняется над капотом. Зеленый ноготок судьбы незримо тянется к нему, не указуя, не маня, а так — потрогать: готов ли? «Поторапливайся, — говорит некто, — а не то умыкну твоего пупса…» — и шутливо газует на сцеплении. Герой моего сна весело пружинит в боевой стойке, как выпущенный из табакерки черт, и тут невзначай наступает на банановую кожурку. Кроссовка преступно скользит, нога взмывает вверх, следом — другая, руки беспомощно загребают воздух, будто он пытается плыть на спине, и герой моего сна с размаху грохается навзничь. Голова с тяжелым треском бьется о гранитный поребрик. Удар очень сильный. На сыром темно-сером граните появляется алая лужица. Пожалуй, в этом есть какая-то варварская красота. Герой моего сна без сознания. Он жив.

- А сам-то? — спросил парень, трудно улыбаясь. — Сам-то веришь в этих… этих…
- Призванных? Разумеется, — сказал Коротыжин. — Ты пьешь чай, который прислал один из них.
- Кто ж их призвал? За каким бесом?
- Кто? — Коротыжин поднес к губам чашку — на глади чая то и дело взвивалась и рассеивалась белесая дымка. — Должно быть, часть той части, что прежде была всем. Как там у тайного советника: «Ихь бин айн тейль дес тейльс, дер анфангс аллес вар». Лукавый язык. На слух — бранится человек, а поди ж ты… Так вот, кто и зачем — это тайна. Знакомый мой пламенник говорил, что таких, как он, — не один десяток и что действует некий закон вытеснения их в особую касту: отличие от окружающих, непонимание и враждебность с их стороны заставляют призванных менять место и образ жизни до тех пор, пока они не сходятся с подобными. — Снаружи неслась водяная кутерьма, брызги от проезжающих машин долетали до стекла витрины и растекались по нему широким гребнем. — Есть у пламенников особое место, как бы штаб или совет, там в специальной комнате на стенах висят портреты, написанные с каждого его собственной кровью. Стоит кому-то открыть тайну, вроде того — кем и зачем призваны, как сразу портрет почернеет. И тогда достаточно выстрелить в портрет или проткнуть его ножом, и пламенник тотчас умрет, где бы он ни находился.
- Розенкрейцерова соната… — Парень отпил из чашки и поморщился. — Сахар у тебя есть?

Коротыжин достал из-под прилавка майонезную баночку с сахаром Нурии Рушановны. Сам Коротыжин чай никогда не сластил — он находил, что сахар прогоняет из напитка чудо, которое в нем есть.

- Так вот, — сказал Коротыжин. — Моего пламенника в Московии сильно увлекла медвежья охота. К этому ремеслу он подступил еще в пору бортничества — над крышей колоды подвешивался на веревке здоровенный чурбан, который тем сильнее бил медведя в лоб, чем сильнее тот отпихивал его лапами. Так — разбивая в кровь морду — доводил упрямый зверь себя до изнеможения. Или готовился специальный лабазец — сунет медведь лапу в щель, пощупает соты, а тут — бымс! — захлопнется доска с шипами, и, как зверь ни бейся, погибает дурацкой смертью: разбивает ему ловец задницу палкой, отчего вмиг пропадает медвежья сила… — При известии о медвежьей слабинке парень прыснул в чай. — Я знаю об этом отчасти со слов пламенника, отчасти из книги «Чин медвежьей охоты», которую написал тот же пламенник в бытность свою пестуном у княжичей в Суздале. Разумеется, капканы были баловством — настоящая охота начиналась тогда, когда мужики ловили зайца и с рогатинами шли к берлоге. У берлоги начинали зайца щипать — медведь заячьего писку не выносит — и тем подымали зверя. Вставал мохнач, разметав валежник, на дыбы, и тут кто посмелее, изловчась, чтобы зверь не вышиб и не переломил рогатину, всаживал острие медведю под самую ложечку. Зверь подымал рев на весь лес, а ловец упирал рогатину в первый корень и был таков, — медведь же, чем больше бился и хватался когтями за рогатину, тем глубже загонял острие в свое тело. Оставалось добычу ножами добить и поделить по уговору… Но если упустят ловцы медведя, то нет тогда зверя ужасней на свете — всю зиму он уже не ложится, лютует, ломает людей и скот, выедает коровам вымя…
- И долго?.. — Парень сглотнул, будто вернул в глотку грубоватое для слизистой слово. — Долго твой призванный небо коптит?
- Вот смотри… — Коротыжин шаркнул к стеллажу и снял с полки пухленький том в шестнадцатую долю листа.

Том был в ветхом кожаном переплете цвета старой мебели, с приклеенным прямо к блоку корешком, настоящими бинтами и желтыми неровными обрезами. Шершавый титульный лист гласил: «Чинъ медв жьей охоты». Шрифт был подтянутый, но чуть неровный, словно часть литер прихрамывала на правую ногу. Далее следовало: «Съ Латынскаго на Россiйской языкъ переведенъ въ Нижнемъ Новгороде . Москва. Въ Типографiи у Новикова. 1788». Авторство указано не было.

- Пламенник написал это в пятнадцатом веке на русском, — сказал Коротыжин. — Впоследствии, проживая в Италии, он перевел рукопись на латынь и преподнес Папе Пию II как документ, позволяющий глубже постичь упрямый оплот греческой схизмы. Книга была издана в папской типографии. С нее и сделан обратный перевод на русский, так как оригинал утрачен. — Коротыжин отложил матово-бурый, в потеках, том. — Ну а что с ним было до пятнадцатого века, пламенник рассказывать не любит. Еще я знаю, что он посильно помогал Пискатору в составлении карты Московии…
- А про медведей — все? — Из пачки проклюнулась вторая сигарета.
- Отчего же… Казалось бы, что ему медведь — он мог шутя заставить зверя служить себе, лишь начертав в воздухе знак, мог убить его заклятьем, но он хотел испытать над ним не победу своей таинственной силы, а честную победу того, что было в нем человеческим. Завалив с десяток медведей ватагой, пламенник принялся ходить на зверя один на один. Готовился загодя — собирал сколько мог телячьих пузырей и сыромятной кожи, обтягивал ими затылок, шею и плечи, залезал в протопленную печь и сидел там, пока не ссыхались на нем доспехи тяжелой броней. Потом два дня точил широкий обоюдоострый нож, привязывал его крепко-накрепко ремешком к руке, надевал на броню полушубок, подхватывал рогатину и шел к берлоге или на медвежью тропу, где мохнач ревел по зорям. Зверь, чутьем врага узнав, вставал на дыбы и кидался на ловца, — тут впивалась ему в грудь рогатина и сердила до последней меры. Пока медведь свирепствовал, боролся с рогатиной, с корнями вырывал кусты и зашвыривал их в пространство, пламенник укрывался за деревом и караулил удобную минуту. А как подкараулит, заслонит лицо локтем, бросится на зверя и порет ему ножом шкуру от ключицы до клочка хвоста, пока не вывалятся потроха. Страшно, а что делать — отступи только, медведь задерет и высосет мозги. — Коротыжин смочил горло чаем. — Так и действовал всякий матерый медвежатник и так ходил один на один, пока не заваливал тридцатого медведя. А после тридцатого перестает страх бить в сердце, и никакой медведь больше не уйдет и не поломает.

Коротыжин замолчал, щелкнул линзочкой ногтя по чашке и посмотрел за окно, где струи дождя от полноты сил сделались матовыми, непрозрачными.

Мне есть что не любить в жизни — волоски, прилипшие ко дну и стенкам ванны, потные ладони скупердяя, бездарное соитие дневного света с охрой электричества, свое лицо, будто сочиненное Арчимбольдо, воздух, от присутствия известной породы тусклый и излишне плотный. Тем не менее следует признать, что в окружающем пространстве героя моего сна определенно почти не осталось. Он словно бы умалился, стаял, как запотевшее от дыхания пятно на стекле. Hазывая его героем моего сна, я уже делаю усилие, — разглядеть его стоит труда. Разглядываемый — инвалид, клинический дурачок, он живет с семьей своей сестры и совершает странные прогулки, не выходя, скажем, из журчащих удобств. Он спускается под землю, в тайные лабиринты неведомых храмов, блуждает по мерцающим норам, видит черные озера, скрижали с загадочными письменами, уснувших до благодатных времен титанов, горы изумрудов и сторожевых при них котов. А иногда душа его, скрепленная с покинутым телом серебряной ниткой, воспаряет в горние миры и постигает тайное, — но прозрения, как визуальный эффект молнии, повествовательно невыразимы. Случается, правда, что фигурки в шафрановых одеждах, те, что притягивают за серебряную нитку душу, словно воздушного змея, обратно, делают свое дело нерадиво — тогда герой моего сна становится саламандрой, огонь манит его, он — хозяин огня, его дух, но сестре не нравится метаморфоза, и она отправляет саламандру пожить в Коломну, в выходящий окнами сразу на две реки дом. В этом доме полы шестнадцатого отделения покрыты кремовым линолеумом, окна зарешечены, а на обед дают галоперидол и жареную рыбу с трудно отстающим от скелета мя… тем, что покрывает рыбьи кости. Перед обедом гостям позволено клеить в столовой коробочки под наборы пластилина. Героя моего сна к этой работе не допускают, потому что он без всякой меры пьет крахмальный клейстер. Кстати, вечером в столовой можно смотреть телевизор. Информация не заключает в себе облегчения и света — просто что-то же должно быть кстати. Врач, заведующий шестнадцатым отделением, чье лицо мне весьма знакомо, встречался с героем моего сна до того, как тот поскользнулся на банановой кожуре, но оба этого не помнят. Я вижу их встречу так. Весна. Восьмое марта. Пятница, что, впрочем, не важно. Герой моего сна вместе с приятелем, владельцем девятой модели «Жигулей» (он же «некто»), без особого дела едет по Английскому проспекту. Hа углу Офицерской, у кафе-мороженое, машина, клюнув носом, тормозит перед голосующей рукой. Владелец руки и есть зав. шестнадцатым отделением. Машина медленно, решительно не соответствуя бойкой музычке, что насвистывает в салоне приемник, катит по разухабистой Офицерской. Кругом вздыблены трамвайные рельсы, гнилые обломки шпал, разбросаны невпопад бетонные кольца и прочая канализационная бижутерия. Слово «ремонт» зловеще щетинится во рту, из нейтрального становится едким, как скипидар, — не произнося, его следует выплюнуть. «Это не улица, — говорит некто, — это рак матки, это запущенный триппер». — «Таков весь мир, — говорит зав. шестнадцатым отделением, мотаясь на кренящемся сиденье из стороны в сторону. — В общем-то, весь мир похож на старый лифт, в котором нагадил спаниель, наблевал сосед Валера и семиклассник с четвертого этажа нацарапал голую бабу, но лифт, тем не менее, ездит вверх-вниз». Машина наконец сворачивает на Лермонтовский и по мокрому, лоснящемуся асфальту — на вид ему, вроде бы, следует пахнуть дегтем, — мимо витого, как раковина, шелома синагоги, мимо обескрещенных луковок (церковные луковки, в вас поволжский немец разглядел символ луковой русской жизни) церкви Священномученика Исидора Юрьевского, рассекая перламутровую весеннюю дымку, летит к Садовой. «Странно, восьмого марта закрыт музей поэта, написавшего стихи о Прекрасной Даме. Вы не находите это нелепым? — После риторического вопроса следует риторический ответ — зав. шестнадцатым отделением протягивает герою моего сна фотографию. — Вот. Из личного архива. Хотел подарить музею». Фотография наклеена на плотное паспарту, помеченное на обороте овальным штампом: «С.-Петербургъ, „Hенадо“, В.О., 6 линия, 28». От руки орешковыми чернилами, почти не выцветшими в здешней сырости, дописано: «1911 годъ». Hа снимке — павильон фотографического ателье, задник задрапирован тканью, в центре стоит одноногий, в стиле модерн, столик, за которым по одну сторону с выражением удивления на протяжном лице сидит Александр Блок, а по другую, закинув ногу на ногу, выставив из-под брючины вызывающе белый носок, красиво улыбается объективу зав. шестнадцатым отделением. «Вы очень похожи на своего дедушку», — говорит герой моего сна, возвращая снимок. «Здесь каждый похож на себя. — Хозяин карточки обижен, как домочадец, принятый гостем за прислугу. — Мы с Александром Александровичем прошли весь Васильевский остров, прежде чем нашли ателье, которым владел русский — у немцев и евреев Блок сниматься отказывался». Воздух заполняется сухим электричеством, энергией отчуждения, которая относится к влажному электричеству, энергии карнавального амикошонства, как отчество к имени, как веко к глазу — так, вроде бы. Кроме того, первое едва-едва потрескивает, а последнее смотрит по сторонам в поисках чего-нибудь голого. Потом приехали, куда ехали, и пассажир вышел. Зав. шестнадцатым отделением не помнит этой встречи, потому что считает, что его голова не мусорный ящик, но вспомнил бы, подвернись случай (потускневшее, словно оно абажур, под которым с потерей ватт сменили лампочку, лицо саламандры таким случаем не явилось). Герой моего сна не помнит эту встречу, потому что при ударе о гранитный поребрик просыпал сквозь прореху в черепе свою предыдущую жизнь. Он как бы вновь родился, но за грехи — тварью страдающей. Итак, все вроде бы на месте, все расставлены в надлежащем порядке. Чуть смазывает картину муть естественной избыточности жизни, планктон бытия, зыбь параллельных возможностей и необязательности происходящего, пусть их смазывают — без них куда же? Я вижу героя моего сна сквозь туман его желаний. В ванне воды — по кромку. Градусов сорок. Герой в воде по самый нос, глаза его прикрыты, а душа — душа высоко летит, почти слепая от света. Шафрановые человечки сверяются со временем, с чем-то, что его меряет, и решают тянуть нить, решают, что душа героя моего сна нагулялась. Однако нынче они нерадивы — серебряная нитка срывается с какого-то блока и со скрежетом, рывками мотается на ось — не на то, на что следует. Словно рак-отшельник с мягким брюшком, душа без раковины тела пуглива и до обморока впечатлительна, она возвращается потрепанной и не узнает себя: она видит себя саламандрой и требует смены среды. Герой моего сна открывает глаза, слепые, как жидкое мыло, вылезает из ванны, идет на кухню и зажигает на плите все конфорки… Герой моего сна открывает глаза — вода доходит ему до носа, — вылезает из ванны и, как туча, оставляя за собой дождь, идет на кухню, где зажигает на плите все конфорки… Глаза героя моего сна открыты, они похожи на жидкое мыло, он подымает красивое тело из ванны, как туча, оставляя за собой дождь, идет по пустой квартире на кухню, зажигает на плите все конфорки и, ухватившись руками за решетку, бросает лицо в огонь. Кожа лопается раньше, чем затлевают мокрые волосы. Удивительно, но он не кричит.

- Что дуло залепил?
- В Купчине открылся клуб породного собаководства «Диоген», — сказал Коротыжин.
- Ну и что?
Коротыжин прищурился и за шторкой ресниц обнаружил пену, сообщество пустот, прозу, составленную из сюжетов и восклицательных знаков.
- Не скачи, как тушкан, — сказал парень, — досказывай.
Ветхий кожаный том вновь оказался в руках Коротыжина и с тихим хрустом разломился.
- Но самое ценное в этом труде не руководства по практике медвежьей охоты, не способы добычи чудодейственного медвежьего молока, не рассказы о сожительстве вдовиц с мохначами и об оборотнях у таких вдовиц рождающихся, а ряд советов, полезных и ныне, о том, как вести себя при встрече с лесным хозяином. — Коротыжин утвердил палец на нужном месте. — Совет первый: «Притворись мертвым, дабы князь лесной, стервой брезгующий, погнушался тобою, лапою пнув. Оное притворство требует выдержки немалой, но живот твой выручит и от увечий тяжких избавит; гляди только — пластайся, пока сам в чаще не пропал, потому, коли узрит обман, никаким мытом уже не откупитися и новым обманом живота не отстояти». Совет второй: «Аще повстречав зверя сего в лесу березовом или разнодеревном, оборотись окрест и пригляди березу к взлазу годную, на оную березу взлазь и терпи, покуда медведь восвоясь не отойдет. Березна кора гладкая, в баловном малолетстве медвежатки на те березы лазают и с них крепко падают — науку оную до старости поминают и тебя с березы имати не станут и в соблазн не войдут». — В глазах Коротыжина блеснули светлые лучики. — А это, точно про нас… «Аще при встрече с сим зверем, коли будет близ скала или валун великой, то вокруг оной скалы или валуна от зверя кружити следует и в хвост ему выйти. Князь лесной след берет по чутью, на нос, и в недоумии зверином не ведает, как кругом идет, и разумети не может, каково бы оборотитися или встать обождати. Зверь сей силою в лапах и когтях зело богат, да дыхом слаб и сердцем недюжен, посему, в хвосте у медведя идучи, как услышишь одых хрипом, ступай смело, каким путем лучится, потому зверь сердцем сник и погоню сей миг бросит». А дальше… — Книга в руках Коротыжина захлопнулась. — Дальше пламенник делится кое-какими секретами ворожбы и говорит, что при встрече с косолапым кстати может оказаться клубок просмоленной веревки, заговоренный печерским ведьмаком оберег, сухая известь, вываренный крестец летучей мыши, серебряная откупная гривна, печень стерлядки, нетоптаная черная курица и… кажется, все. Но с таким багажом встретить мишку — случай редкий. Так-то вот. В тот раз выходил пламенник из Руси под личиной княжеского посла со свитой из переодетых скоморохов. Путь держал через улус Джучиев и державу Тимуридов — хотел осмотреть судьбу всяких пределов…

- Слушай, Слива, — сказал вдруг парень, — а кто в штабе у этих призванных портреты сторожит? Тот, стало быть, и атаман, раз жизням их хозяин?
Коротыжин на миг задумался.
- Hет, — сказал он, — не атаман. Ему, конечно, от пламенников уважение, но в дела всякого призванного сторож не допущен. Да и портреты заговоренные — если пламенник тайны хранит, а портрет кто-то ножиком тычет, тот сам и окочурится. Сторожу это известно.

Дождь за окном ослаб. Осовелая витрина смотрела на стучащий мимо трамвай.

- Что же, и судьбы читать твой пламенник научился?
- А как же, — сказал Коротыжин. — Дело-то пустяковое — они ведь уже кончились.
- Сам что ли пробовал? — Трудная улыбка вновь осела на круглом лице парня. — А скажи-ка мне, Слива…
- Пожалуйста. Смерть твоя, в продолжение жизни, будет дурацкой. Ты поскользнешься на банановой шкурке и проломишь череп о поребрик. Из больницы ты выйдешь идиотом и остаток дней поделишь между домом и набережной Пряжки. Твоего лечащего врача будут звать Степан Периклесович — он тоже пламенник… А однажды ты сожжешь лицо на газовой плите и через три дня умрешь в больничной палате, потому что гной из твоих глазниц прорвется в мозг. — Коротыжин плеснул в опустевшую чашку медной заварки. — А когда все это будет, не скажу. Смысла нет — это уже случилось.

Лицо парня плавно отвердело, словно оно было воск и его сняли с огня. За окном матовая занавесь раздернулась, и теперь лишь редкие капли шлепались в лужи со светлеющего неба.

- Хамишь, Слива, — нехорошо сказал парень. — Hу вот что… школьная задачка — прежнее на полтора умножь. Теперь так будет. Шевелись, говорун!
- Помилуй, — спокойно сказал Коротыжин. — Я масспродукта не держу. Hаркотиков всяких из целлюлозы и типографской краски…
- Теперь так будет, — повторил парень. Лицо его было твердым, казалось — сейчас посыплется крошкой. — Товар твой — и вправду дрянь. Hо раз аренду тянешь, так и за покой плати — а то, гляди, выгорит лавчонка… — Парень оттолкнул свою чашку, та стукнулась о заварник и едва не опрокинулась. — А не по карману — место не занимай. Hасосанные люди осядут.

Коротыжин встал, сыро пробурчал под нос: «Тупо сковано — не наточишь…» — и отправился в комнату за подсобкой, где оформлял торговые сделки и хранил в сейфе документы и выручку. Спустя минуту на журнальный столик легли четыре пачки денег. Две — сиреневые, две — розовые. Букеты не пахли. Парень взял деньги, взвесил в руке и, доверяя банковской оплетке, без счета сунул в карман спортивной куртки.
- Спасибо за чай, — сказал он. — Привет пламеннику…

Парень подошел к двери, на улице — вполоборота круглой головы — плюнул в лужу. Зевотно глядя вослед посетителю, Коротыжин снял со стекла табличку «обед», вспомнил про оставленный открытым сейф и направился в глубь лавки.

Дверь в комнату была обита листовым дюралем и снабжена надежным замком. Hа трех стенах в один ряд висели старые, обрамленные черными багетами портреты, писанные, похоже, кошенилью по желтоватой и плотной хлопковой бумаге. Посреди пустого стола лежала пара спелых, уже чуть крапчатых, как обрезы старых книг, бананов — остаток грозди, купленной утром по случаю татарского сабантуя в подарок Hурие Рушановне.

Прежде чем закрыть сейф, Иван Коротыжин по прозвищу Слива сунул руку в его выстеленную сукном утробу, вытащил из-под флакона штемпельной краски тетрадь в синем бархатном переплете и сделал запись под четырехзначным номером: «Солярный миф Моцарта — Гелиос улыбчивый, свершающий по небу ежедневные прогулки; солярный миф Сальери — потный Сизиф, катящий на купол мира солнце».

[ >>> ]
[ >>> ]